Анастасия Дробина – Жёны Шанго (страница 40)
– И ты решила её нейтрализовать?
– Разумеется, полковник. Слава богу, Йанса ещё немного женщина. И мчаться за мужчиной, который вытер об неё ноги, ниже её достоинства… – Нана вдруг отрывисто выругалась, выпустила в сторону клуб дыма. – Там, где сейчас находится Ошун и твои братья, мне не хватало только нашей местре! Я и так ума не приложу, как это всё теперь разгрести! – Нана с досадой швырнула в пепельницу едва раскуренную сигарету и подняла на Огуна полные гнева глаза. – Твои братья и эта дура Ошун вмешались в дела времени! В дела судьбы и ори! В давние начертания Ифа! В мои дела! Вмешались, прекрасно зная, что не имеют права этого делать! Если бы ты только знал всё!..
– Так расскажи мне об этом, Нана Буруку, – сказал Огун, глядя на неё через стол. – И я решу, что нужно делать.
Нана молча смотрела на него. Затем, не отводя взгляда, протянула руку и включила компьютер.
Они шли через джунгли целый день – без остановок, без отдыха. Ошун была среди воинов – Ошун в жёлтом одеянии с золотыми браслетами на запястьях. Она шагала с ними через залитый водой лес. Она позволяла нести себя на плечах, и у воина, взявшего на руки Ошун, исчезала усталость, распрямлялась спина, переставали ныть ноги, а сердце наполнялось сладкой радостью. Смех Ошун звенел сквозь шелест дождя, и лесные твари, мокрые и мрачные, смотрели на неё из зарослей полными зависти глазами. Смотрели – и не смели показаться. А охотник Ошосси неутомимо шёл впереди.
Сначала Мбасу опасался встретить людей ситаларга. Эти маленькие, похожие на ссохшихся стариков человечки могли легко перебить их всех своими отравленными стрелами – из засады, тайком, не пошевелив ни одного листа на деревьях. С ситаларга у киломбу был заключён зыбкий мир, но любая неожиданная встреча в лесу могла кончиться плохо. Ситаларга, к счастью, не появлялись. Вместо этого дважды встретились жесы, с которыми воины киломбу дружили. Жесы охотились в насыщенном водой лесу, пользуясь тем, что ошалевшая от наводнения живность панически спасалась из своих нор и гнёзд. Встретив толпу вооружённых негров вместе с их ориша, жесы дружелюбно поклонились чужим божествам и предупредили Мбасу о том, что из ручьёв повылезали йары[79]. Из-за сырости они сейчас в хорошем настроении, но кто знает, что придёт в голову духам? Мбасу поблагодарил охотников, те в ответ пожелали удачи – и, как призраки, исчезли в сыром лесу.
Йару они встретили на камнях возле разлившегося ручья. Она была довольно большой и, увидев людей, недовольно оскалилась. Мбасу остановился. Он видал йар и прежде. В реке возле киломбу жила такая. Иногда она плескалась совсем близко от человеческого жилья, не обращая внимания на прячущихся в зарослях детей. Когда же какой-нибудь сорванец высовывался из кустов, йара смотрела на мальчишку пустыми, водянистыми глазами, нехотя отворачивалась и сползала в воду. Ей можно было оставлять фрукты на берегу, она их очень любила. Взамен йара позволяла ловить рыбу в её ручье и отводила от берега опасных змей. Она не терпела только, чтобы рыбаки совались в густые заросли на другом берегу, где она со своими детёнышами спала в жаркие дни. Люди киломбу не сразу поняли это: йаре пришлось перевернуть две лодки, а в третью бросить злющую жарараку[80], чтобы всем наконец-то стало ясно: заросли – чужой дом, и охотиться там нельзя. После этого люди и ручейный дух мирно зажили дальше.
Но здесь была совсем другая йара. Она сидела на мокрых камнях, выгнув худую спину, поросшую водяными растениями, и зло оскалив острые, как у пираньи, зубы. Её шипение, похожее на отрывистый кашель, разносилось далеко по воде. Воины замерли. Даже дотронуться до оружия было бы оскорблением для рассерженного духа. Сам Ошосси стоял у воды не шевелясь, опустив свой лук и склонив голову в знак почтения к хозяйке этих мест.
Ошун не спеша выбралась из толпы мужчин и пошла к йаре. Та настороженно следила за ней прозрачными глазами. Ошун улыбнулась, показала пустые ладони в знак добрых намерений. Подобрав платье, ловко уселась рядом с речным духом на камнях и о чём-то весело заговорила. Йара слушала, наклоняя голову то вправо, то влево, изо всех сил силясь понять, о чём толкует Ошун. Наконец, лягушачьи губы духа раздвинулись в безумной улыбке.
Ошун просияла. Наклонившись, приложила к своему лбу чешуйчатую лапу йары и почтительно, не поворачиваясь спиной, попятилась к берегу. Йара с плеском соскользнула с камней, нырнула – и через мгновение из ручья на берег полезли змеи. Большие и маленькие, чёрные и пёстрые, с полосами и узорами на спинах, – они ползли из мутной воды, повинуясь вялым погоняющим жестам йары. Воины Мбасу стояли неподвижно. Все они были людьми леса, все знали: не пугай ползущую змею. А змеи, извиваясь, скользили между коричневыми ногами, плыли там, где вода поднялась высоко, скрывались в зарослях. Мимо колена Ошосси величаво проплыла жибойя[81] толщиной с его руку. Ориша вежливо поклонился ей, и змея бесшумно скрылась в траве.
Путь был очищен. Ошосси и Ошун благодарно склонились перед йарой. Та хрипло захихикала, польщённая вниманием ориша, и, обхватив камень скользким хвостом, благосклонно следила за тем, как чёрные воины один за другим входят в её ручей. Вода так поднялась, что через ручей пришлось довольно долго плыть. Но ни змеи, ни притаившиеся под корягами хищные рыбы не тронули чужаков. Оказавшись на другом берегу, воины обернулись, чтобы поклониться йаре, но той уже не было на камнях: только круги расходились по жёлтой, взбаламученной воде.
Мбасу совсем воспрял духом. Он шёл не ощущая усталости, неся на плечах Ошун так, словно это была его Алайя, и звонкий смех ориша напоминал ему смех любимой женщины. Воины украдкой улыбались, глядя на своего вождя. То и дело кто-то из них с притворной озабоченностью принимался упрашивать Мбасу, чтобы тот, наконец, передал ему Ошун. Сколько же можно в одиночку нести ориша? Другие тоже хотят на всю жизнь запомнить этот день и получить весёлое, ласковое благословение Ошун! Но Мбасу только качал головой. Ту, что столько лет спасала его жену, он донесёт сам до самого края мира! Ошун смеялась, сидя на могучем плече Мбасу, и её густые, влажные, пахнущие цветами волосы щекотали ему шею. И Мбасу знал: что бы ни случилось в его жизни, как бы он ни прожил её – этот день останется с ним до самой смерти: оружием против отчаяния, средством от самой страшной тоски.
Через два часа они выбрались ещё к одному ручью, и Ошун спрыгнула на землю. Ни одной йары не было видно поблизости, но Ошосси впереди остановился как вкопанный, едва окинув взглядом залитые водой берега. А Ошун в ужасе попятилась, хватаясь за руку Мбасу. Тот поддержал ориша, стараясь не показать, что у него самого словно холодной ладонью стиснуло сердце.
Берег облепили птицы. Множество птиц. Цапли стояли неподвижно, не обращая внимания на снующих в воде лягушек и змей. Их было столько, что ручей казался покрытым бело-пёстрой чешуёй. Цапли глядели на испуганных людей круглыми и злыми глазами – сотни и сотни цапель. Старик Наго прошептал чуть слышное проклятие.
– Ийами Ошоронга[82]… – одними губами произнёс Мбасу – не сомневаясь, что теперь им всем конец. Ошун, всхлипнув, спряталась за его плечо. Глядя на птиц, Мбасу лихорадочно прикидывал, успеют ли его люди хотя бы добежать до густых зарослей, где цаплям будет тяжело продираться сквозь ветви. Сможет ли хоть кто-нибудь спастись от безумной ведьмы Йами Ошоронга, невесть как явившейся сюда из лесов Иле-Ифе?
Охотник Ошосси сделал один шаг, другой. Остановился на открытом месте. Поднял голову. Он тоже видел сонм цапель на берегу. Но он видел также и Ийами Ошоронга – ту, что всегда скрыта от смертных. Силуэт ведьмы плыл и зыбился в глазах Ошосси, становясь то большой белой цаплей в сумеречной дымке из перьев, то худой женщиной с раскрытым в беззвучном вопле ртом, то сморщенной старухой с погасшими глазами. Ошосси знал, что сейчас произойдёт, но всё же сказал:
– Нана Буруку обманула тебя, Ийами Ошоронга. Я не убивал твоего ребёнка. И никто из моих…
Он не успел договорить: цапли все разом снялись с места. Сырой воздух наполнился треском хлопающих крыльев. Огромная стая устремилась к остолбеневшим от ужаса людям.
Мбасу сам не понял, как у него хватило дерзости обхватить Ошун и повалить её в сырой, чавкнувший под ними мох. Рядом, закрывая головы руками, попадали друзья. Никто не успел даже поднять оружия – да это и не имело смысла: птиц было слишком много. Они неслись и неслись – с острыми клювами, с пустыми глазами, хлопая крыльями над головами людей. Мбасу прикрывал собой плачущую от страха Ошун и отчётливо понимал, что путь их заканчивается здесь.
Между тем Ошосси начал расти. Расти медленно и неуклонно, поднимаясь выше кустов, выше пучков цветущих лиан, досадливо отмахиваясь от чиркающих по лицу и плечам ветвей. Его нога, рядом с которой лежал Мбасу, сделалась толще, чем туловище воина. Птицы, пронзительно крича, на лету вонзались в плечи и грудь охотника, ранили их острыми клювами, рвали когтями, но Ошосси не поворачивался к ним спиной. И когда сама безумная ведьма Ийами Ошоронга расправила огромные крылья, поднимаясь в воздух, – Ошосси вздёрнул свой лук. Цапли, крича, облепили его, но они уже казались насекомыми рядом с выросшим выше леса ориша с зелёными беспощадными глазами. Тетива загудела, как огромный барабан – и стрела Ошосси швырнула ведьму-птицу в жёлтую воду ручья.