Анастасия Дробина – Жёны Шанго (страница 30)
Эшу нигде не было. На полу у кровати, сидя и неловко прислонившись плечом к стене, спал Марэ. Его белая футболка была перепачкана кровью. Эва осторожно обошла брата и, стараясь не скрипнуть дверью, вышла из комнаты.
Кухня сотрясалась от могучего храпа. Там, сидя и положив голову на столешницу, спал Огун. Одна рука его ещё сжимала огромный, весь в коричневых потёках нож. Другой нож лежал на полу в пятне засохшей крови.
– Малышка, куда ты? – не открывая глаз, спросил Огун, когда Эва проходила мимо.
– Никуда… Всё в порядке… – прошептала она, замирая на пороге. – Ты спишь?
– Да. – Храп возобновился.
Эва на цыпочках спустилась по лестнице. Тихонько прошла мимо посапывающего на кушетке дона Осаина, пересекла пустой магазин и вышла через заднюю дверь в патио.
Там, под большим манговым деревом, Эшу пинал футбольный мяч. Утренний свет обливал розовым блеском его голую спину и плечи. Мяч звонко шлёпал о носок разбитого шлёпанца: бум… бум… бум… В ветвях дерева трещали птицы. Со стороны площади Пелоуриньо доносился шелест ранних машин, голоса торговцев, открывающих магазины. Эва стояла на пороге дома, забыв о том, что она босая, в измятом, перепачканном кровью платье, которое она так и не сняла на ночь. Горло давила судорога, и она, боясь задохнуться, вдыхала прохладный воздух крохотными глоточками.
Мяч перестал бумкать: Эшу обернулся. Увидев Эву, широко улыбнулся.
– Доброе утро, детка! Наши ещё спят?
– Покажи ру… руки… – кое-как выжала она из себя. Эшу заморгал, растерянно вытянул ладони. Они были чистыми, розовыми, без единой царапины. И Эва, бегом кинувшись через двор, повисла у брата на шее. И разрыдалась.
Эшу неловко обнял её в ответ.
– Ну-у-у, детка… Эвинья, что ты? Ну что ты? Подумаешь – чуть-чуть кровишки… Фигня же это всё! Ж-женщина, не разбивай мне сердце! Перестань реветь, говорят тебе! Ну что ты, ей-богу, развела тут… Всё же хорошо!
Но Эва заливалась в три ручья, всхлипывая, хлюпая и подвывая. В конце концов Эшу беспомощно умолк. Солнце поднялось над домом и пронзило крону старого дерева горячими лучами. По растрескавшимся плитам двора запрыгали золотистые пятна. С ветки сорвался плод и покатился по земле. А Эва всё плакала и плакала и не могла остановиться…
– Эшу, сукин сын!
С грохотом разверзлась дверь дома, и на пороге вырос Огун – без майки, в незастёгнутых джинсах. Взглянув в его лицо, Эва немедленно захотела оказаться на Луне.
– Детка, он меня убьёт… – пробормотал Эшу, юркая за её спину. И Эва поняла, что так оно и есть: в руках старшего брата был его армейский ремень.
– Поди сюда, брат, – почти нежно сказал Огун.
– Огун, ты что?! Люди спят! Эвинья, не уходи!
– Отойди от сестры! – Огун спрыгнул с крыльца. Эшу прикрылся Эвой, как щитом, и завопил:
– Успокойся, напугаешь соседей! В чём дело?..
– В чём дело, спрашиваешь?! – загремел Огун, делая молниеносное движение в сторону Эшу. – Стой, засранец! Куда?! Стоять, говорю!
Куда там… Эшу проделал такую роскошную резистенцию[72], что ей, вероятно, поаплодировала бы даже Йанса, откатился в сторону и кошкой взлетел в развилку мангового дерева. На голову Эвы посыпались сухие листья и ошмётки коры.
– Вниз, гад! – рявкнул Огун. В ответ Эшу, свесившись с ветки, сделал неприличный жест.
– Ты думаешь, я туда не влезу?! – Огун швырнул ремень на землю (Эва тут же подхватила его и спрятала за спину) и ухватился за крепкий нижний сук. Эшу немедленно вскарабкался выше и ловко перебрался по тонким, качающимся ветвям на край ограды. Спрыгнуть оттуда на улицу было сущим пустяком, и Огун, подумав, отпустил ветку. Задрав голову, заорал:
– Ты хоть понимаешь, что натворил, скотина?! Сестра чуть не умерла по твоей милости! Марэ тоже чуть живой! Осаина напугали до полусмерти – а у него сердце!
– Огун, Огун, прошу тебя, пожалуйста…
– Эвинья, замолчи!!! Слава богу, что пробок не было! И я не встал на автостраде – часа так на четыре! Мы едва успели! А вчера, между прочим, «Баия» играла с «Сержипи»! У Осаина телевизор и говорил, и показывал сразу! Такое раз в три года бывает, а ты!.. Старик даже первого тайма из-за тебя не досмотрел! Эвинья, отдай мне ремень!
– А что я такого сделал? Что я сделал?! – заверещал Эшу, – Эвинья, не отдавай ему, он же ничего не соображает! Что я должен был делать, по-твоему?! Надо было забрать «святых» – я и забрал! Меня, кстати, попросила сестра! Да! Если бы я опоздал хоть на полчаса – Нана вернулась бы домой и…
– Тебя – просила – сестра?! – Огун так ударил кулаком по несчастному дереву, что оно жалобно затрещало, и на землю посыпался дождь из плодов, пауков и богомолов. – Эвинья ничего не знала о заклятии! А ты знал, придурок! Но всё равно решил выпендриться! Супергерой хренов! Черепашка ниндзя, твою мать! Всех с ума свёл! Слава богу, что мать не видела твои руки! И всё остальное! Слезай, или я сейчас это дерево с корнем вырву! Эва, дай сюда ремень!
– Эвинья, не давай!
– Ты должен был МНЕ позвонить! Я бы съездил сам! Попробовала бы она меня остановить, эта ведьма! Ты что – не соображаешь, что такое заклятие Нана Буруку?! Это тебе не просто сжечь ладони! Оно убивает! Ты бы подох, идиот! На руках у сестры! И что бы я сказал матери, отвечай?! Без тебя проблем мало?! Эвинья, дай сюда…
– Не дам! – Эве, наконец, удалось свернуть злополучный ремень в моток и запустить его в окно дома. Ремень развернулся в полёте, стукнул пряжкой о раму и усталой змеёй повис на подоконнике. Огун с минуту свирепо смотрел на него. Но ремень не падал. Тогда Огун развернулся к дереву – но Эшу уже и след простыл: только качались ветви.
– Вот вернись только, гадёныш! – крикнул Огун через забор. В ответ прилетел взрыв смеха, удаляющийся топот шлёпанцев по мостовой. Эва улыбнулась. Старший брат сумрачно посмотрел на неё.
– Огун… Ну что ты? Всё же закончилось! Всё хорошо!
– Хорошо?! – прорычал он сквозь зубы. – Ты прямо как мать! Всё ему с рук спустишь!
– Ему и так попало вчера…
– Мало, – убеждённо сказал Огун, садясь на крыльце. Эва подошла, села рядом.
– Я сейчас сварю кофе. И наделаю акараже. Скоро все проснутся и захотят…
Огун поцеловал её в висок. Скупо усмехнулся:
– Слава богу, что ты приехала, малышка… Что бы я тут с ним делал без тебя?
– Но… ведь это ты отогнал Нана! – удивлённо возразила Эва. – Это твои ножи…
– Да, их она боится, – медленно выговорил Огун. – Но я никогда не удержал бы Эшу на этом свете. Я не умею, не могу этого. Моя аше совсем не годится для таких вещей. Если бы не ты и не Марэ – Эшу ушёл бы этой ночью… Чёртов придурок! Никогда ни о чём не думал, никогда! Ни о чём! Своей пустой тыквой! Явится домой – выдеру как…
– Да ладно тебе. – Эва осторожно погладила старшего брата по плечу. Огун шумно выдохнул. С невероятным сожалением посмотрел на свой ремень, по-прежнему свисавший с подоконника, и поднялся.
– Так что там с кофе, Эвинья?
Эва облегчённо вскочила – и в этот миг у Огуна в кармане грянул телефон.
– Эшу, твою мать!.. – заорал Огун, едва взглянув на экран. В ответ трубка бодро прострекотала что-то, и сразу же послышались короткие гудки. Огун смотрел на телефон с таким лицом, будто намеревался запустить им в стену. У Эвы упало сердце.
– Что ещё, Святая дева?..
– Видит бог, убью когда-нибудь… – пробормотал Огун и, взглянув на перепуганную сестру, вдруг широко ухмыльнулся. – «Баия» выиграла вчера у «Сержипи»! Всухую, шесть – ноль! Надо сказать старику…
Через час все сидели на маленькой кухне. Эва разлила кофе, неуверенно поставила на стол тарелки с акараже и тапиоковыми блинчиками. Акараже она готовила впервые в жизни и честно об этом предупредила, но Марэ и Огун героически засунули в рот по пирожку, а дон Осаин взял целых два.
У ворот раздался гудок. Из красной «тойоты» выбрались Йанса и Оба. В руках последней красовались огромная кастрюля и таз, завязанный сверху полотенцем. У Эвы сразу отлегло от сердца: по крайней мере, с голоду сегодня никто не умрёт.
Ещё полчаса ушло на то, чтобы переждать охи, всхлипы и причитания Оба, услышавшей о том, что творилось ночью. Йанса выслушала рассказ молча, со скрещёнными на груди руками, осуждающе посмотрела на Огуна и объявила, что от неё Эшу живым бы не ушёл.
– Я бы гналась за ним по крышам до самых пляжей, а там утопила бы в море! – свирепо сообщила она, сузив жёлтые, как у ягуара, глаза. – Раз и навсегда!
– Но ведь всё уже позади, – поспешно напомнила Эва. – Теперь нужно думать, что делать дальше!
– Ты ведь освободишь «святых», дочь моя? – спросила Йанса, повернувшись к ней. – Если в них – твоя аше, то только ты одна и можешь… Но только, ради бога, осторожно! Мало ли что там ещё придумала твоя… Нана!
– Я буду очень осторожна, – пообещала Эва.
Статуэтки по-прежнему стояли на столе в спальне. Эва подошла к ним вплотную, в то время как остальные сгрудились на пороге в напряжённом молчании. Сама Эва не боялась. И даже удивилась тому, как легко и просто отделился фиолетовый вязкий воск от головы керамического Шанго. Эва скатала воск в шар, осторожно положила на подоконник – и Шанго взглянул на неё исступлёнными от ярости глазами. Во взгляде «святого» было столько бешенства, что Эва невольно отдёрнула руку, задела статуэтку – и из поднятой руки Шанго выпал металлический мачете-молния. Вскрикнув, Эва отпрыгнула. Молния, сверкнув, полетела в Ошосси, чиркнула по ремешку, стягивающему руки охотника, – и разрезала его.