Анастасия Дробина – Жёны Шанго (страница 29)

– Огу-у-ун… Пожа-а…луй… ста…

Но Огун уже и сам вскочил на ноги. И уставился на сумку.

– Проклятье… Вот в чём дело! Нана наложила заклятие! Но как же он… Чёр-р-рт! – он резко повернулся к Марэ. – Что можно с этим сделать?

– С заклятием Нана Буруку? – спросил Марэ, с ужасом глядя на Эшу. – Не знаю, Огун… Ей-богу, не знаю. Как у Эшу хватило ума взять их в руки?! Он же понимал, чем это кончится!

Эва почувствовала, что вот-вот лишится сознания.

– Боже… Святая дева, ведь это я… Это же я его попросила! Я попросила его забрать статуэтки… Но я же не знала! Боже, что за дурак… Ведь мы могли приехать к матери вместе, я сама взяла бы их…

– И тоже сожгла бы руки до костей? – поморщился Огун.

В ответ Эва бережно переложила голову Эшу на постель, вскочила и кинулась к окну. Схватив в руки керамического Шанго, она подняла его над головой. Рука Огуна машинально дёрнулась к поясу с пистолетом, Марэ вскинул руку в ритуальном жесте защиты… но ничего не произошло. Лиловая искра не пронзила воздух, по занавескам не побежал огонь, Эва не выронила с воплем статуэтки. Она просто стояла – бледная, с высохшими полосками слёз на щеках, – и держала в руках спасённого «святого».

– Но почему?.. – одними губами спросил Огун, всё ещё державший пистолет. Эва только жалобно улыбнулась. За неё ответил Марэ:

– Она же сотворила их, Огун. В них её аше, её сила. С этим Нана ничего не может сделать. Поэтому она так старалась, чтобы «святые» не вернулись в руки Эвиньи. Только сама сестра сможет освободить их. А мы… Мы бессильны. Это заклятие Нана.

– А Эшу? Что будет с ним?

Марэ не ответил. Огун покосился на испуганное лицо сестры и отрывисто сказал:

– Я еду за Осаином. Может быть, ещё успеем. Эвинья, ты сможешь пока «держать» Эшу? Часа три-четыре, быстрее я вряд ли…

– Мы справимся, – коротко сказал Марэ. – Торопись.

Огун молча кивнул и вышел.

Он вернулся поздним вечером. Вместе с ним в спальню поднялся чернокожий старик с белыми волосами и бородой, в зелёной, выгоревшей футболке и потёртых шортах цвета хаки. От него пахло табаком и влажным лесом. На морщинистом лице дона Осаина была написана отчаянная тревога. В руках он мял грязный брезентовый рюкзак.

– Силы небесные! – хрипло вырвалось у старика, когда он увидел Эшу.

В маленькой комнате было нестерпимо жарко. Луна, – огромная, жёлтая, – висела в окне, как фонарь. Горели свечи. Эва всё так же сидела с ногами на смятой постели и держала на коленях голову Эшу. Лицо её блестело от испарины, влажные волосы прилипли к вискам. В ногах Эшу сидел Марэ – обнажённый до пояса. Он хрипло, тяжело дышал. Отблески огня прыгали по его окаменевшему от напряжения лицу.

– Вы пока держитесь, мальчик? – спросил дон Осаин, быстро проходя к столу и бросая на него свой рюкзак.

– Эва «держит» сердце Эшу, – сквозь зубы выговорил Марэ. – Сама, уже пятый час. Меня не подпускает, боится, что упущу. А я стараюсь «держать» ори. Пока, кажется, нормально… но сестра скоро не выдержит.

– Вы… дер… жу… – сквозь зубы невнятно выговорила Эва. Дон Осаин подошёл ближе – и, охнув, схватился за грудь.

Руки Эшу раздулись так, что были похожи на пальмовые брёвна. Сильно, толчками пульсировала в выпяченных венах кровь. Что-то чёрное, густое собралось под кожей, поднимаясь всё выше и выше – к горлу, к сердцу. Дон Осаин коснулся лба парня. Отдёрнул ладонь.

– И только хуже с каждой минутой делается, – мрачно подтвердил Марэ, – Это ведь не простые ожоги. Это заклятие Нана. Что можно сделать, местре?

Дон Осаин не ответил. Он смотрел на Огуна.

– Против Нана есть лишь одно оружие. Только одного она боится. Железные ножи Огуна – единственное средство[71].

– Но… как это можно? – медленно, почти спокойно спросил Огун. На его виске бешено пульсировала жила. – Мне? Это сделать мне?

– Да. Мальчик, если ты этого не сделаешь – твой брат не доживёт до утра.

– И, если сделаю, – тоже?

– Всё может быть.

В комнате повисла тишина: слышно было только потрескивание горящих свечей. На пол звонко упала капля воска. Огун вздрогнул, как от удара. По его некрасивому, покрытому шрамами лицу скользнула мучительная гримаса.

– Я не могу, – через силу выговорил он. И, подняв глаза, посмотрел на Эву, словно в комнате больше не было никого. – Малышка, я не могу!

– Кто, кроме тебя? – хрипло спросила сестра.

– Но это может не помочь!

– Уже не из чего выбирать. – Ей было невыносимо тяжело говорить. Смертельная усталость давила виски, и Эва всерьёз боялась лишиться чувств. – Возьми свои ножи. Надо начинать. Никто, кроме тебя, не отгонит моей матери… и не выпустит из Эшу эту мерзость.

– Но кто откроет ворота?! Кто откроет врата на макумбе, если Эшу нет?!

– Пусть Эвинья позовёт его, – тихо сказал Марэ. – Когда она зовёт – Эшу придёт на край света. И сделает всё.

И Эва, закрыв глаза, позвала:

– Эшу… Ларойе, Эшу Элегба… – и в голове у неё разом ударили барабаны макумбы. Тяжёлый бой атабаке заставил дрожать землю. Вибрирующим контрритмом вторили ему агого. Голоса, пришедшие из сырой и душной тьмы, заглушили слабый голос Эвы:

– Ларойе, ларойе, Эшу, аго…

И он, конечно же, пришёл. Открыв глаза, Эва увидела своего брата на берегу моря, самозабвенно пляшущего в лунном луче. Сегодня Эшу спустился на макумбу не воином, а ребёнком. Его чёрно-красная накидка весело развевалась в золотистом свете, а руки и ноги выделывали немыслимые коленца. Эшу смеялся, открыв большой, как у лягушки, рот, и его белые зубы сверкали под луной. От этого весёлого, беззаботного смеха, казалось, вот-вот закружатся пальмы и запляшут прибрежные волны, забрызгивая пеной песок. В чёрной баиянской ночи горели звёзды – и в их свете на макумбу спускались ориша.

Вот Эшу отпрыгнул в сторону, давая дорогу Обалуайе – хмурому божеству на кривых ногах, укутанному в пучки соломы. Вот за Обалуайе пришёл полный достоинства Осаин в своём зелёном плаще – и воздух наполнился сырым запахом леса. Ориша закружились в ритуальном танце, сходясь и кланяясь в волнах барабанного ритма, и воздух, густея, всё больше наполнялся пряным духом трав. Угли огня уже раскалились добела, и чёрная жидкость кипела в глиняной чаше Осаина. Эшу, хохоча, носился вокруг снадобья, становился на голову, ходил колесом, и Обалуайе сердито ворчал на него, замахиваясь своей метёлочкой из перьев. Ни он, ни Осаин даже не смотрели в сторону неподвижно лежащего тела в тени пальм.

Жидкость в глиняном котле загустела так, что уже не могла булькать. Голоса барабанов изменились, зазвучали призывно, тревожно. Лунный луч заколебался, из него ушла тёплая желтизна: теперь свет был серебристым, холодным. И из этого ледяного сияния соткалась высокая женская фигура в бело-лиловом одеянии.

Нана Буруку шла по лунным пятнам спокойно и уверенно. Её лицо было скрыто бисерной вуалью, лиловый тюрбан прятал волосы. Обалуайе и Осаин, сдержанно поклонившись ей, отошли в сторону, и Эва поняла, что осталась одна. И шагнула в лунный луч.

– Ты не убьёшь моего брата, Нана Буруку.

Мать засмеялась. Коротко, презрительно. И даже не замедлила шага. Она прошла мимо Эвы, не повернув величаво поднятой головы, шагнула прямо к костру – и в полном отчаянии Эва поняла, что через мгновение огонь погаснет. Холод, лютый холод окатил её с головы до ног. Коченея, из последних сил Эва позвала:

– Огун, йе…

И чуть не оглохла от яростного рокота атабаке. Огун вырос на кромке волн, заслонив собой луну – огромный, как скала. От его хохота поднялись волны на море, закачались пальмы. Синий свет бился в глазах ориша, луна окатывала могучие мускулы, разбивалась о грудь, похожую на каменную плиту. Два ножа были в руках Огуна, два сияющих луча.

Белая фигура Нана застыла. Некоторое время ориша стояли не двигаясь, и лишь сошедшие с ума барабаны наполняли воздух тяжёлыми ритмами. А затем Нана кинулась к огню. Она была быстра, и на миг Эве показалось, что глиняная чаша с жизнью её брата уже летит на песок… – но ножи Огуна один за другим воткнулись в песок под ногами Нана. Она зашипела, отпрянув. Её вуаль упала на землю, и Эва увидела жестокую маску цвета сожжённой глины с двумя чёрными безднами глаз.

– Прочь! – загремел Огун, поднимая руки, – и барабаны взорвались неистовым грохотом. Вторя им, вздыбились океанские волны, закружились звёзды, заплясала безумно кривящаяся луна, – и Нана исчезла. Там, где она стояла, остались лишь вошедшие в песок по рукоятки ножи Огуна. К ним подошли Осаин и Обалуайе. Выдернув оба ножа из земли, они с поклоном подали их Огуну. Тот с достоинством принял своё оружие. И, медленно ступая, сотрясая своими шагами землю, прошёл мимо огня к застывшему телу.

Первый нож распорол кожу Эшу от левого плеча к животу. Второй, крестом, – поперёк груди. Неподвижное тело изогнулось, дрогнуло. Тяжело, почти устало опустилось на песок. Чёрная заражённая кровь хлынула из широких порезов, шипя, как живое существо, и песок вокруг немедленно оказался пропитан ею. А Осаин уже обмакнул в чашу свою метёлочку и передал её Обалуайе. И Эва поняла, что всё закончено. И наконец-то можно, забывшись, раствориться в торжествующем барабанном бое.

… Эва открыла глаза. Спальню Жанаины наполнял голубой свет раннего утра. В открытом окне чуть покачивались ветви пальм. Подоконник был подёрнут сквозистым бисером росы. Из патио раздавались мягкие, ритмичные удары. Они напомнили Эве грохочущие барабаны из её сна. И, разом вспомнив минувшую ночь, она села на постели.