Анастасия Дробина – Жёны Шанго (страница 27)

– Да, сеньорита, – поколебавшись, сказала Эрма.

– Тогда ты понимаешь, что здесь было. Бегом за водой!

Служанка умчалась. Едва за ней закрылась дверь, профессор Жантос застонал. Эва кинулась к нему.

– Дон Жантос! Как вы себя чувствуете?

– Как переваренная и извергнутая гуява, – слабым, но торжественным голосом изрёк профессор, поднимая голову. – Отец небесный… Я и предположить не мог!..

– Вы – макумбейро? – тихо спросила Эва, не сводя глаз с зелёных и чёрных бусинок на запястье профессора. – Вы посвящены Огуну?

– Да, дочь моя. Я прошёл обряд иаво на террейро доны Миранды де Майомбе, в Гаване… Там кандомбле называется сантерией. И цвета Огуна – зелёный и чёрный. Это было так давно! Одна из многих глупостей в моей жизни… – Профессор смущённо закашлялся.

– Отчего же – глупостей?

– Оттого, что ориша требуют служения. Так говорила мне сантера. А я… Мне было двадцать пять лет, и я прошёл посвящение больше из любопытства. Из научного любопытства, разумеется: мне было смертельно интересно, как это всё работает! Но Огун в ту ночь так и не спустился ко мне. Я решил, что сантерия – это обычное шарлатанство и обман необразованных людей. И больше не появлялся на террейро. Молодой самоуверенный осёл с недописанной диссертацией. А сейчас…

– А сейчас Огун спас нас всех, – тихо закончила Эва. – Посвящение не прошло бесследно, дон Жантос. Вы – сын Огуна и останетесь им навсегда.

– Так я в самом деле вошёл в транс? – оживился профессор, – Боже, как досадно, что не было возможности установить камеру… Я видел, как это происходит с другими, но, признаться, так и не уверился до конца, что это – по-настоящему… А где же ваша матушка?

Эва промолчала, и в глазах профессора мелькнул страх.

– Я… я надеюсь, он… то есть, мы с Огуном… никому не причинили вреда?

– О, нет, – заверила Эва, поправляя подушки в кресле и принимая из пальцев примчавшейся Эрминьи запотевший стакан с водой. – Вы спасли меня… и своего ориша. И даже Эшу! Но обо всём этом – после, профессор! Сейчас я должна лететь домой! Огуна я заберу, с вашего позволения. Обещаю вернуть его вам, когда всё закончится.

Профессор Жантос некоторое время молча смотрел на неё своими блестящими, как пальмовые орехи, глазами, в которых Эве ещё виделось синее пламя Огуна. Затем негромко обратился к горничной:

– Эрма, будьте так добры, вызовите сеньорите Каррейра такси. Эва, вы ведь мне позволите поехать с вами? Мне кажется, вам грозит опасность.

– Это так, – призналась Эва. – Но не волнуйтесь, профессор. Я позвоню своим братьям.

В Баие было сумрачно. С моря тянулись тучи. Ветер трепал верхушки пальм, надувал и выворачивал тенты уличных кафе. То и дело принимался накрапывать дождь. Толстая негритянка, пыхтя, несла через улицу ящик кокосовых орехов. Вылетевший из-за угла на бешеной скорости мотоцикл чуть не сбил её. Тётка с визгом отскочила, уронив ящик. Орехи покатились по мостовой.

– Чтоб тебе провалиться, паршивец! – погрозила она в сторону улетающей «ямахи». Сквозь рокот мотора ей послышался весёлый смех. Мотоцикл исчез за углом. Негритянка вздохнула и, кряхтя, принялась собирать рассыпавшиеся кокосы.

Эшу остановил «ямаху» возле шестиэтажного дома в квартале Рио-Вермельо. Белый дом с большими окнами и зеркальным подъездом выглядел дорого, респектабельно и надменно. Эшу перепрыгнул сразу четыре мраморные ступеньки, показал язык кнопке для вызова консьержки и прошёл в открывшуюся перед ним дверь. С плеча его свисала большая спортивная сумка.

Из-за стойки навстречу Эшу поднялась встревоженная мулатка в форменном платье.

– Эй, парень, стой! Ты как дверь открыл? К кому ты?

– Не волнуйтесь, дона, я ненадолго! – весело ответил Эшу, сворачивая на лестницу. Консьержка, бросив журнал, побежала было следом – но на лестнице уже было пусто. Мулатка вытаращила глаза. Помотала головой. Задрав голову, долго смотрела вверх – но ни шагов, ни хлопка двери так и не услышала. Шумно вздохнув, консьержка перекрестилась. Прикоснулась на всякий случай к илеке Йеманжи на запястье и, шаркая шлёпанцами, вернулась за стойку.

Остановившись на четвёртом этаже, Эшу тронул ручку одной из массивных металлических дверей, выходящих на лестницу, – и дверь открылась. Незваный гость, мягко ступая, вошёл в большую прихожую со светлыми стенами, мраморными плитами пола и огромным зеркалом на стене, в которое Эшу немедля состроил ужасающую рожу. В прихожую выходили четыре двери. Эшу сощурился, пытась определить нужную.

В глубине квартиры послышался шорох.

– Нана, ты так рано сегодня? – спросил мягкий мужской голос. Эшу нахмурился. Ничего не ответил. Повернувшись к одной из дверей, открыл её и вошёл в комнату с опущенными жалюзи.

В голубоватом полумраке Эшу сразу увидел то, что искал: статуэтки Шанго и Ошосси, стоящие рядом на письменном столе. Довольная улыбка сошла с его лица, когда он увидел связанные кожаной тесёмкой руки Ошосси и восковой мешок на голове Шанго. Выругавшись, Эшу шагнул к столу… и замер, услышав за спиной негромкое:

– Кто здесь?

Эшу обернулся. В дверях стоял дон Каррейра в светлых домашних брюках и расстёгнутой на груди белой тенниске. Он, как обычно, опирался одной рукой на трость. В другой был направленный в грудь Эшу пистолет.

Эшу, рассмеявшись, приложил два пальца к бейсболке.

– Моё почтение, дон Ошала!

Пистолет опустился.

– Эшу? Что ты здесь делаешь? – Он не ответил, и отец Эвы, помолчав, спросил, – Жанаина прислала тебя?

– Мать в Рио. Она знать не знает, что я здесь. И не советую вам ей звонить. Не портите маме праздник, дон Ошала: у неё их мало! Я здесь ненадолго и скоро уйду.

– Что тебе нужно? – напряжённо спросил дон Ошала. Эшу, подойдя, легко забрал из его руки пистолет. Осмотрев его, рассмеялся:

– Вы его даже не зарядили? Как говорит наша Йанса – нерационально… – Эшу отвернулся от хозяина квартиры, оглядел книжные полки, рисунки, расклеенные по стенам, горшок с увядшей араукарией на окне, большую фотографию малышки лет пяти с грустными глазами. – Это комната нашей Эвиньи?

– Что с ней?

– Поздновато спрашиваете, сеньор!

– Говори со мной с уважением, сопляк! – отрывисто потребовал дон Ошала. Эшу в ответ расхохотался на всю квартиру, засвистел и указал на стол с керамическими фигурками.

– Я забираю эти безделки, дон Ошала. Меня просила об этом сестра. Уж извините, на кофе не останусь: очень спешу.

– Не смей ничего трогать здесь!

В ответ Эшу ласково произнёс грязнейшее из ругательств баиянских фавел. Сбросил с плеча сумку, решительно шагнул к письменному столу… и комнату от пола до потолка прошила фиолетовая слепящая искра. Эшу отбросило к стене. Ошала отпрянул, выронив палку и чуть не упав. В воздухе запахло гарью. Края полированного стола обуглились, на пол посыпались хлопья горячего пепла.

– Что за?.. – спросил Эшу, ошеломлённо глядя на синеватый дымок, поднимающийся к потолку. – Дон Ошала! В чём дело? Я не знал, что Нана может такое!

– Мальчик, ты недооцениваешь мою супругу, – помолчав, сказал дон Каррейра. – Я уверен, она предусмотрела такое… развитие событий. И ждала кого-то из вас.

– Ждала, значит… – процедил сквозь зубы Эшу. Некоторое время было тихо. Эшу молча, с ненавистью смотрел в стену. Дон Каррейра не сводил с него глаз.

– Уходи, мальчик, – наконец, сказал он. – Моя жена с минуты на минуту будет дома. И тогда я ни за что не поручусь.

Эшу взглянул на него с почти искренним сожалением.

– И как это люди спят с бабами, которых боятся, э? Всё равно что держать змею в постели!

– Ты ничего не понимаешь… – начал было дон Каррейра. Но Эшу уже отмахнулся от него, как от мухи, лёгким прыжком капоэйриста вскочил на ноги и пошёл к столу.

– Не стоит, – устало предупредил Ошала. – Ни один ориша не переступит запрет Нана Буруку. Не смогу даже я.

Эшу повернулся. Усмешка его была недоброй.

– Для Эшу нет запретов, дон Ошала, – напомнил он. И взял в руки керамического Шанго.

Лиловая искра не распорола комнату. Не блеснул огонь, не грянул гром. Но лицо Эшу перекосилось от боли, и Шанго заплясал в его руках.

– Бросай его! Скорее! – выпалил дон Каррейра. Но Эшу, закусив губу так, что по подбородку побежала струйка крови, только неловко мотнул головой. И очень осторожно опустил Шанго в открытую сумку. Пластиковая молния на сумке тут же, зашипев, оплавилась. Затлел синтетический ярлычок. А Эшу, разжав, наконец, ладони, выругался так, что Ошала зажмурился.

– Иди в ванную! – крикнул он, видя, как на ладонях парня лишайниками расползаются чудовищные ожоги. – Сунь в холодную воду, может, ещё…

Эшу, не открывая глаз, помотал головой. Из горла его вырвался короткий всхлип.

– Я… потом… не смогу ещё раз… Отойди, сукин сын!!! – заорал вдруг он так, что хозяин дома метнулся в сторону. Не обращая на него внимания, Эшу оскалился, как оцелот, сквозь зубы выпустил целый залп отборнейшей брани и изувеченными руками схватил изображение Ошосси. Послышалось тихое шипение. Запахло горелым мясом. Тяжело грохнул об пол опрокинутый стул. Но Ошосси уже был водворён в сумку рядом со своим братом.

Эшу кулём повалился на пол, пачкая безупречно белые плиты пола кровавыми отпечатками ладоней. Его лицо было пепельного цвета. Дон Каррейра молча, хромая, вышел из комнаты. Вернулся с кастрюлей холодной воды, в которой плавали кубики льда.