Анастасия Дробина – Жёны Шанго (страница 26)
Из гостиной донёсся негромкий голос. Говорила женщина, и, услышав её, Эва почувствовала мурашки на спине.
– Итак, профессор, ваше решение окончательно? Вы категорически отказываетесь от продажи?
– При всём моём уважении – категорически, сеньора. Я понимаю ваше нетерпение… и даже разделяю его. Но продавать этого «святого» я не желаю. Ваше предложение очень щедро, но, тем не менее…
Пробормотав невнятное извинение, Эва промчалась мимо горничной в гостиную – и застыла на пороге, встретившись взглядом с собственной матерью. Та сидела в кресле у стены, на которой были развешаны африканские маски. Профессор Жантос стоял напротив, возле этажерки с ритуальным оружием. Между доной Каррейра и профессором, на полированном низком столике, стоял, оперевшись на меч, керамический Огун в тёмно-синем плаще.
Увидев свою статуэтку целой и невредимой, Эва испытала такое облегчение, что не сразу смогла проглотить ком в горле и не ответила даже на вежливое приветствие профессора Жантоса.
Первой заговорила мать.
– Что ж, Эвинья, ты как раз вовремя, – спокойно, словно они с дочерью виделись последний раз вчера, а не год назад, сказала она. – Мы с профессором как раз обсуждали твои неординарные способности. Что я могу поделать, дон Жантос, если родная дочь отказывается принести мне в дар свои работы? Я могу только купить их. И готова предложить любые деньги, но…
– Но я отказываюсь от продажи, сеньора, прошу меня простить, – отозвался профессор, изумлённо глядя на взъерошенную, взволнованную Эву. Дон Жантос был одет по-домашнему, в мягкие фланелевые брюки и чёрную футболку. На его запястье был знакомый всему университету браслет из агатовых и нефритовых бусин.
– Мне самому слишком нравится этот Огун. Примите мои поздравления, дона Каррейра: у вашей дочери недюжинный талант. И она очень способная студентка. Неделю назад я с удовольствием поставил ей автоматический зачёт по моему предмету, выслушав увлекательную лекцию о развитии кандомбле на северо-востоке страны.
– Да, Эва умна, я не спорю, – согласилась мать. – Это наследственное. Верите ли, профессор, всю жизнь я делала для неё всё, что было в моих силах! Но первое, что сделала Эвинья, став взрослой, – улетела из дома. Что ж, выросших детей не удержать, такова доля матери… Так чего же ты хотела, девочка моя? Вот так врываться в дом к своему преподавателю – без звонка, без назначенной встречи, – по меньшей мере неприлично!
– Я знаю. – Эве, наконец, удалось справиться с волнением. – Простите меня, дон Жантос. Я пришла умолять вас не продавать никому Огуна.
– Я вижу, ты… – Мать не закончила фразы, глядя на голову Эшу, выглядывающую из пёстрого свёртка в руках Эвы. Затем, подняв на дочь ледяные, страшные глаза, медленно произнесла, – Я недооценила тебя, девочка. Что ж… тем хуже.
– Дона Каррейра, что здесь происх-х-х… – Голос профессора растаял в глухом, угрожающем рокоте, падающем на голову Эвы, как несущиеся с горы камни.
«Она пробирается в твоё ори… Держись, держись! Вспомни, чему тебя учил Обалу!» Почти теряя сознание, изо всех сил цепляясь за здравый рассудок, Эва чудовищным усилием закрыла свою волю.
«Ошумарэ, Обалуайе, арроробой! Антото! Братья мои, помогите!»
И они помогли. Радужная, сияющая аше Марэ хлынула ей в голову, пробивая тяжёлый, вязкий затор, освобождая сознание. А следом спешила колючая, острая, стальная, такая неудобная, но единственно возможная аше Обалу. Она лезвием прошлась по камням Нана Буруку, легко развалив их на жирные ломти бесполезной глины. С головы Эвы словно рухнул булыжник. Она вскинула руку в ритуальном жесте, уже не заботясь о том, что подумает о ней профессор Жантос. Ориша Эуа вступалась за своих братьев, и никто не смел встать у неё на дороге!
Нана Буруку вполголоса рассмеялась ртом, в котором зубов было гораздо больше, чем положено человеку. Чёрные впадины её глазниц горели недобрым светом. Лицо, ставшее маской из обожжённой глины, застыло в древнем, вселенском безразличии.
– Девочка моя, девочка моя… Ты забыла, кто ты такая, моё нежное создание! Ты, Эуа, никогда не вступавшая в битву! Ты, не пожелавшая даже выйти замуж, – ведь мужчины так грубы и глупы! Ты, ни о чём никогда не думавшая, кроме своих фигурок и картинок – детских игрушек! Ты – облачко на небе, радуга в руке своего брата, лунная игра на волнах! Ты – лужица дождевой воды, которая высыхает за краткий миг! Ты – всё то, что красиво и бесполезно, да-да, совсем бесполезно! Что ты сделаешь с древней глиной, тяжёлой магией Первой Земли, родившейся до начала времён? Я – Нана Буруку, праматерь всех ориша, я – Знающая Пути! Ты – моя неразумная дочь, и я не хочу тебе вредить. Отойди с дороги, девочка моя. Моя война не с тобой. Пока что не с тобой.
– Ты не тронешь моих братьев, – одними губами прошептала Эва. В сердце холодным насекомым вполз ужас. Она знала, что мать права, что ей никогда не справиться с Нана Буруку – но оставить Огуна и Эшу без помощи было немыслимо. Едва балансируя на грани сознания, Эва всё же смогла сотворить вокруг себя сверкающее дождевыми каплями яйцо, насквозь пронизанное радугой. Радугой, выходящей цветным, переполненным влагой лучом из её головы – и Эва знала, что другой конец луча входит в ори Ошумарэ. Пока радуга не порвана – Марэ держит её на поверхности, он хранит её…
Нана Буруку с интересом наблюдала за её манипуляциями.
– Девочка моя, чудесно! Это же просто замечательно! Невероятная красота, и искусно сделано! Что ж, оставайся в своём яичке: это самое лучшее, что ты можешь устроить! А мне предоставь делать то, зачем я пришла! – И, не глядя больше на радужную сферу, в которой терялась Эва, она быстро прошла мимо.
Эва застонала от ужаса: что ей стоило взять с собой в сияющее яйцо Огуна?! Ведь нужно было только протянуть руку… Но руки у неё были по-прежнему заняты Эшу, сердито смотрящим на неё через край шёлкового платка. Эва знала: одной рукой тяжёлую статуэтку ей не удержать, а поставить Эшу на пол означает разорвать сферу. Но Огун… Господи, Огун!
А Нана Буруку уже стояла рядом со столиком. Эва не могла смотреть на её огромный рот, растянувшийся в ужасающей акульей улыбке, когда мать положила руку на голову глиняного Огуна.
– Огун! Йе! Аго, аго, аго! – не помня себя вскричала Эва, призывая ориша. Радужная сфера лопнула, цветной луч исчез, оставляя её беззащитной. Но Нана Буруку даже не повернулась к ней. Судорожно сжимая в ладонях Эшу, Эва смотрела на то, как мать берёт в руки статуэтку Огуна, поднимает её над полом и…
– Рирро, Эуа! – раздалось, заставив задрожать стены, громовое приветствие. Эва повернулась, чуть не выронив Эшу. И встретилась глазами с доном Жантосом.
На профессоре больше не было круглых очков. И глаза, которые посмотрели на неё из-под сведённых бровей, были уже глазами Огуна – могучего, беспощадного, свирепого воина. «Ориша оседлал свою лошадку… – как во сне, подумала Эва. – Мой брат здесь!»
Нана Буруку попятилась. На лице её ещё сохранялось выражение издевательского торжества – но оно пропало, как только Огун сорвал со стены ритуальный железный нож йоруба. Тот мгновенно стал в его руке сверкающим мачете. В другой руке оказался топорик из слоновой кости, принадлежавший культуре Нок. Он сразу же превратился в тяжёлый боевой топор. Профессор Жантос, впустивший в себя ориша, сделался на добрый метр выше своего роста, сбросил три десятка лет и килограммов пятнадцать лишнего веса. Пропал уютный животик, старческие обвисшие щёки. Сквозь натянувшуюся футболку проступили тяжёлые, упругие мускулы, раздались плечи, окаменели мощные ключицы. Глаза Огуна сияли яростью. Раздался хриплый, полный бешенства крик – и мачете пронеслось через комнату, вонзившись в паркет у ног Нана Буруку и распоров подол её платья. Нана, вскрикнув, отпрянула. Её акульи черты исказились, рот ощерился в бешеном оскале. А Огун уже шёл к ней через комнату, поднимая топор, и пол дрожал под его тяжёлыми шагами. Нана Буруку пронзительно, злобно завизжала. И взвилась в воздух. Раздался оглушительный грохот, взметнулось синее пламя. Дрогнув, распалось на хрустальные осколки оконное стекло.
Эва глубоко вздохнула. Села на пол. Аккуратно положила рядом с собой глиняного Эшу. И только после этого с облегчением лишилась чувств.
Она пришла в себя от испуганных всхлипываний служанки:
– Сеньорита, сеньорита, что с вами? Что здесь случилось? Где та сеньора, которая пришла к нам? Что с доном Жозе, Святая Дева?!
Чёрная девушка дрожала с головы до ног, стоя на коленях рядом с Эвой и глядя на неё круглыми от ужаса глазами. В гостиной пахло окалиной. Разбитое окно скалилось застрявшими в раме осколками. Пол был усыпан стеклянной крошкой. Керамический Огун, целый и невредимый, сумрачно обозревал со стола разгромленную гостиную. Эшу весело поглядывал на него с пола, из-под съехавшего платка. Профессор Жантос лежал в кресле, запрокинув голову, с закрытыми глазами.
– Успокойся, не реви! – Эва взяла всхлипывающую девчонку за плечи, довольно сильно встряхнула. – Как тебя зовут?
– Эрма, сеньорита…
– Эрминья, приди в себя! Дону Жантосу нужна помощь! Принеси воды и успокоительное! Он жив, всё в порядке, это просто… – Она запнулась, увидев на худом запястье девчонки золотисто-жёлтый янтарный браслет. – Ты служишь Ошун?