Анастасия Дробина – Жёны Шанго (страница 22)
И тут же мысленному взору Ошун предстала связанная, избитая, грубо брошенная на влажный глиняный пол Алайя. Её храбрая дочь, которая ни разу за годы страданий не нарушила обета, данного своей ориша… Вскинув руки с зажатым в них ожерельем и подняв лицо к живому потолку из ветвей и листьев, Ошун отчаянно вскричала:
– Рирро, Эуа! Арроробой, Ошумарэ! Я, Ошун, дочь Олодумарэ, я, Ошун с берегов жёлтой реки, я, жена Шанго, умоляю вас о дожде! Пусть он пойдёт! Пусть потоки побегут по лесу, пусть поднимется река! Эуа, Ошумарэ, аго!
Тяжёлая капля шлёпнулась ей на лоб. Ошун умолкла, уронив руки и вся дрожа. Другая капля упала на её обнажённую спину. Третья и четвёртая скользнули в волосы и побежали сквозь их густую массу, щекоча кожу, как маленькие насекомые. Пятую Ошун поймала в подставленные ладони, напугав тукана, который поспешно свесился вниз и ловко, помогая себе клювом, улепетнул по ветвям прочь. А из глубины леса уже шло нарастающее, как тревожный шёпот, бормотание дождя. Поверхность ручья покрылась рябью. В ней тут и там появились спирали течений. С набрякших листьев уже бежали потоки воды, и весь лес постепенно наполнился шумом, стуком и шелестом.
Ошун отбросила за спину мокрые волосы. Повесив перламутровое ожерелье на шею, дождалась, пока вода в ручье поднимется до берегов, – и легко соскользнула с бревна в мутно-жёлтый поток. Бурлящая, пенящаяся река понесла её вниз, через лес. Ошун раскинула руки по поверхности воды, глубоко вздохнула и улыбнулась.
– А теперь… Теперь мне нужен Ошосси!
– Сеньор, проснитесь! Проснитесь, ради всего святого!
Луис открыл глаза. За окном шумел дождь. Перед лицом маячила серая от страха физиономия Фелипе. Сообразив, что если уж Фелипе осмелился ворваться в хозяйскую спальню, значит, происходит что-то из ряда вон, Луис торчком сел в постели.
– Ты рехнулся, собачий сын? Что стряслось?
– Река поднялась, сеньор. Наводнение, сеньор. Вода уже здесь, сеньор.
– Что?.. – глупо переспросил он, глядя в расширенные от ужаса глаза мулата. – Ты пьян? Какое наводнение?
И сразу же он понял, что Фелипе прав. Дождевые потоки за окном гремели, как пушки королевской флотилии. Откуда мог взяться ТАКОЙ дождь посреди сухого сезона, Луис не понимал.
– Сеньор, это началось ночью, и с каждым часом только хуже делается! Река вышла из берегов! Вода идёт и идёт: во дворе уже выше колена! Нужно уходить к побережью, сеньор, через час уже может быть поздно! Я не помню, чтобы вода поднималась так! Это колдовство, сеньор, вот что это такое!
– Ты с ума сошёл! – заорал Луис, отвешивая мулату оплеуху, от которой тот полетел на пол. – Я шагу не сделаю со своей земли! Что за дьявол наслал этот ливень?..
– Это не дьявол, сеньор, – с торжественным ужасом произнёс Фелипе, осеняя себя крестным знамением. – Это ваша ведьма Меча. Я предупреждал сеньора ещё…
И снова сильный удар сбил его с ног. Приподнявшись на локте и вытирая кровь с разбитых губ, мулат упрямо прошептал:
– Это всё сделала Меча… Вы сами видели её волшбу, сеньор. Она ведьма, она сделала это своим колдовством. Прикажите, сеньор, только прикажите, – и я убью её!
Луис молчал, чувствуя, как сжимается в горле горький комок.
«Господь наш Иисус, Пресвятая дева, Мадонна, зачем вы оставили меня? В чём я согрешил, чем провинился? Откуда взялся этот дождь в декабре?! Бежать к побережью? В капитанию, в Ресифи? Бежать, как испуганный пёс, из-за нескольких капель воды?! Ну уж нет!»
– Я не сделаю и шагу с моей земли, – глухо повторил он. И мимо съёжившегося надсмотрщика вышел из спальни.
Фелипе догнал хозяина уже на веранде.
– Я прошу прощения, сеньор, но шестеро чёрных подохли. Из тех, что занимались бесовскими играми позавчера. Вы приказали…
– Я же велел не калечить!
– Разумеется, сеньор, всего по полсотни ударов… И привязали к столбам. Но столбы ночью подмыло, они упали в воду, и черномазые захлебнулись. Остальных мы поснимали, я запер их в сарае. И вот теперь они там орут! И как бы… как бы не разнесли двери! Это колдовство, сеньор, клянусь Мадонной! Проклятое чёрное колдовство! Ваша Меча! Только прикажите, я зарежу её щенка у неё на глазах, и она сразу же снимет чары!
– Заткнись! – рявкнул Луис, и Фелипе, наконец, повиновался. Стоя на влажных досках крыльца, они вдвоём смотрели на залитый жёлтой водой двор. На заборе сидели перепуганные куры. Голые негритята пробирались по пояс в воде, отлавливая чудом не захлебнувшихся поросят. С холма неподалёку доносилось жалобное мычание: туда работники согнали коров и мулов.
– Это ненадолго, – шёпотом сказал Фелипе. – Дождь не кончается. Один дьявол знает, что случилось с этой рекой в лесу… Убейте Мечу, хозяин. Или отпустите её вместе с её ублюдком. Мы погибнем.
В конце галереи появилась Долорес. Она была такой же, как всегда: в накрахмаленных юбках, в фиолетовом тюрбане над широким некрасивым лицом. При виде неё дон Луис немного пришёл в себя. Что ж, наводнение, убытки… Это всегда может случиться в этом проклятом краю. Тростник, разумеется, погибнет, урожая не будет. Значит, придётся продать негров и, возможно, какое-то золото, чтобы дотянуть до следующего сезона. Не будет же этот дождь идти неделю!
– Полагаю, нам конец, сеньор, – сдержанно сообщила Долорес. – Вы слышите,
По спине Луиса вновь поскакали мурашки. Из последних сил стараясь выглядеть таким же спокойным, как старая негритянка перед ним, он подошёл к краю веранды и прислушался. Из сарая неслось слаженное пение пяти десятков глоток:
– Оро ейе, Ошун… Оро ейе, Ошун, аго, аго, аго…
– Что это? Я ведь запретил! Фелипе! Немедленно иди туда и наведи порядок!
– Вы приказали, и я пойду, – хрипло ответил мулат. – Но они разорвут меня на части. Они кричат, что это гнев Ошун.
– Кого, чёрт возьми?!.
– Я… Я не знаю, сеньор…
– Вр-рёшь! – зарычал Луис, одним ударом отбрасывая надсмотрщика на перила галереи. – Ты знаешь! Твоя мать была такой же чёрной сукой, как эти, которые сейчас голосят в сарае! Ты вырос в этих хижинах! Ты не можешь не знать! Что это за Ошун?!
– Я не знаю, сеньор, пощадите… – прошептал разбитыми губами Фелипе, падая на колени, и Луис понял: проклятого мулата можно убить, но он не сознается.
– С-скотина… Встань! Приведи сюда Мечу!
Надсмотрщик исчез. Сидя на мокрых перилах веранды, Луис в каком-то спокойном отчаянии думал о том, что все старания его покойной матери и его самого пропали даром: чёрных не перекроить. Они подходили ко кресту, слушали проповеди, на них тратили Святые дары – и вот… По ночам на его фазенде творилось чудовищное колдовство! Языческие обряды! Не хватало только, чтобы это дошло до соседей… Даже этот сукин сын Фелипе – и тот… А Долорес? Неужто и она?.. Нет, только не Долорес!
Не время сейчас думать об этом, приказал он себе. Языческие бредни – всего лишь бредни, они выбиваются кнутом, не его негры первые, не его – последние. И даже убытки – не самое страшное. Гораздо хуже то, что он один на фазенде с десятком перепуганных надсмотрщиков и двумя сотнями свихнувшихся черномазых. Из-за этой проклятой воды он, Луис, не сможет даже послать Фелипе в капитанию и попросить солдат! Да даже если и смог бы… Когда посланный вернётся, от фазенды останутся одни уголья, а негры сбегут в лес! Луис глубоко вздохнул. Перевёл дыхание. Напомнил себе, что дом отца крепок, а замки – надёжны. Что сжечь его под таким ливнем будет почти невозможно. Что внутри полно оружия, пороха и пуль, и он сможет отстреливаться из дома до конца. Что, чёрт возьми, Гимараэши никогда не были трусами – иначе не приплыли бы сюда через океан на скорлупках каравелл, вооружённые мушкетами, призрачной надеждой на удачу и собственной жадностью! И что, как бы ни повернулись теперь события, живым он, дон Луис Гимараэш да Силва, не сдастся кучке чёрных обезьян! И гори в преисподней эта их Ошун!
Со стороны крыльца послышался мерный грохот: это Фелипе волочил за собой по ступенькам связанную Мечу. Когда он швырнул её на пол перед хозяином, Меча не удержалась на ногах и повалилась на колени. Луис шагнул к ней. С неожиданной для самого себя болью вгляделся в обезображенное побоями, вспухшее лицо с заплывшим глазом и кровавой ссадиной в углу рта. Изорванное платье тоже было в засохших потёках крови. Чёрный мутный глаз смотрел на Луиса почти безразлично.
– Меча, ты умрёшь, – хрипло сказал он, когда Фелипе почтительно отошёл к крыльцу. – Но скажи мне… Скажи, чтобы облегчить перед смертью душу… Это и впрямь твоё колдовство?
Если бы она разрыдалась, испугалась, принялась умолять, поклялась, что ни в чём не повинна, – Луис не ответил бы за себя. Но Меча лишь усмехнулась краем изуродованных губ. И снова с кошмарной ясностью Луис увидел то, что поднялось перед его глазами недавней ночью: столбы огней по углам утоптанной площадки, грохот барабанов, вой полусотни глоток и та дьявольская, нестерпимо прекрасная, нечеловеческая тварь, которой обернулась Меча… его Меча!
– Позовите своего сеньора Христа, дон Луис, – сказала Меча равнодушным голосом человека, приготовившегося к смерти. – Если он сможет столковаться с Ошун… Но навряд ли. Ошун – жена Шанго, царя царей. Мужчины, видя её, сходят с ума. Она не терпит рядом с собой трусов. Ей не о чем будет говорить с вашим Иисусом.