Анастасия Дробина – Жёны Шанго (страница 21)
– Ты сам-то цел? – резко повернулась к нему Йанса. Только сейчас она увидела глубокую, запёкшуюся кровью царапину на лбу Ошосси и несколько полосок пластыря, пересекающих вытатуированного ягуара на его плече.
– Какое тебе до меня дело, местре? – с кривой усмешкой спросил Ошосси. Повернулся – и вышел из фургона под слепящий солнечный свет.
Оставшись одна, Йанса беззвучно выругалась, зажмурилась – и съехала по стене фургона на пол.
Над Верхним городом поднималась тревожная красная луна. Сумерки ложились на чистые, выметенные улицы, на высокие заборы с электрической проволокой наверху, через которые не могла перебраться уличная шпана. Лунный свет пятнал белые стены дорогих особняков. В тёмных ветвях манго и гуяв сонно попискивали птицы. Где-то играла негромкая музыка.
Вверх по улице ехал, вихляясь из стороны в сторону, старый побитый «пежо», выкрашенный в камуфляжные цвета. Кое-как добравшись до конца улицы, «пежо» криво запарковался у калитки в кованой решётке, окружавшей большой дом в колониальном стиле. Из машины старательно выбрался Ошосси. Покачнувшись, неловко ухватился за калитку. Та беззучно отворилась.
– С-совсем с ума посходили… – пробормотал Ошосси. Задрав голову, заорал на весь квартал, – Марэ-э!!! Вы будете двери запирать, или нет?! Кругом ворьё!
Некоторое время было тихо. Затем на балконе второго этажа показалась высокая фигура в белых шортах.
– Ошосси?.. Боже мой… Что ты кричишь? Перебудишь соседей! Поднимайся! Ты что, пьян? С ума сошёл – ездить по городу в таком виде… Куда смотрела Йанса? Держись, не падай, я сейчас! – Марэ исчез.
Ошосси криво усмехнулся и привалился плечом к калитке. Дреды упали ему на лицо, он не убрал их.
Через несколько минут Ошосси сидел в большой кухне, широко расставив ноги и хрипло дыша. Марэ, стоя у окна, с тревогой смотрел на него.
– Не беспокойся, – хрипло сказал Ошосси, не поднимая головы. – Пол я тебе не заблюю.
– Заблюёшь – вытрем, – коротко отозвался Марэ. – Что стряслось? Совсем плохо?
– С чего ты взял?
– Раз уж ты здесь… – Марэ помолчал. – Что-то не вышло на шоу? Почему у тебя лоб разбит? Влез в драку? – Ошосси не отвечал, и Марэ, помедлив, спросил, – Йанса знает, где ты?
– Йанса?.. – Ошосси поднял голову, и его взгляд выбил испарину на спине Марэ. – Йанса плевать, где я. Она слишком занята. Я останусь здесь сегодня ночью?
– Конечно. – Марэ не сводил с него глаз. – Ложись где захочешь, места много…
– Рядом с тобой будет лучше всего. – Ошосси тяжело поднялся, удерживаясь за край стола. На губах его прыгала неприятная усмешка. Зелёные сощуренные глаза вызывающе уткнулись в Марэ. Тот молча, без улыбки смотрел в ответ.
– Ну, красавчик мой? – хрипло позвал Ошосси, не отводя взгляда. – Ты же всю жизнь до смерти этого хотел! Вот – я здесь! И мы, между прочим, теряем время!
Марэ подошёл к нему вплотную. Осторожно взял в ладони лицо Ошосси, и тот почувствовал, как дрожат эти тёплые, крепкие ладони. Ошосси закрыл глаза. Ладонь Марэ скользнула по его щеке, по спутанным дредам. Задержалась на плече. Ошосси ждал. Ждал минуту, другую. Третью. Наконец, не поднимая глаз, грубо буркнул:
– Ну? Что дальше? Куда девался твой стояк?
– Он на месте. И всегда будет на месте. – Голос Марэ звучал очень ровно. – Ты знаешь: у меня это навсегда. Но не сегодня. Нет. И не так.
– Другого раза может и не быть, – хрипло, почти с угрозой выговорил Ошосси. – В другой раз я не буду таким пьяным, малыш!
– И зачем мне нужен этот перепих по пьяни? – Короткое молчание. – Любовь моя, что тебе сделала Йанса?
Ошосси поднял голову. Уставился на Марэ полными ненависти глазами. Тот смотрел спокойно, грустно. Чуть заметно улыбался.
– Хочешь мне врезать?
– И тебе… – процедил сквозь зубы Ошосси. – И ещё кое-кому… Только не стану пачкать рук. Пошёл вон!
– Ты в моём доме, Ошосси, – напомнил Марэ.
– Значит, я пойду вон. И… идите вы все к дьяволу…
– Успокойся. Останься. Можешь переночевать. Если хочешь, я дам тебе своей аше. Сразу станет легче, и…
– Подавись ей, чибунго… – Ошосси, покачиваясь, тронулся к двери. На пороге остановился. Не оборачиваясь, зло предупредил. – И больше шанса у тебя не будет, придурок.
– Я знаю, – мягко согласился Марэ. – Оставайся здесь, ты задавишь кого-нибудь. Или врежешься в столб.
– Все спят… и столбы тоже, – многозначительно поднимая палец, сказал Ошосси. – Я один, как дурак, во всей Баие… А ты, – палец уткнулся в грудь Марэ, – Ты – предатель, вот что!
– Да постой же ты! – вышел из себя Марэ. – Болван пьяный! Разнесёшь машину и разобьёшься сам! Я позвоню Йанса, она заберёт тебя!
В ответ раздалось ругательство такой выразительности и силы, что Марэ не решился настаивать. Шатаясь, Ошосси добрался до лестницы, очень аккуратно спустился с неё и, не оглядываясь, вышел за дверь. Вскоре заворчал мотор, жёлтый всплеск фар окатил дорожку из плит у калитки. Коротко взвизгнули покрышки – и всё стихло.
Марэ молча смотрел в темноту за окном. На руку его, судорожно сжимающую край подоконника, взобрался жук-носорог и торжественно пополз по предплечью, слегка царапая кожу жёсткими ножками. Марэ не смахивал его. И вздрогнул, когда за спиной послышался низкий, скрипучий голос:
– Почему нет, брат? Я было приготовился спать всю ночь изо всех сил…
– Дурак, – не оборачиваясь, сказал Марэ. Рядом прошуршали колёса инвалидного кресла. Обалуайе подкатился к подоконнику и протянул длинную руку в окно, к ветке манго.
– Достань мне вон тот…
Марэ молча оторвал спелый плод, протянул брату. Тот, оторвав крепкими зубами лоскут кожуры, впился в манго. Невнятно сказал:
– По-моему, ты зря отказался. Это сукин сын Ошосси в одном прав: другого раза не будет. Йанса чем-то здорово его довела. Впрочем, он должен был понимать: жёны Шанго до смерти – жёны Шанго…
Марэ не ответил.
– Ну, хочешь, я нашлю на него сифилис? Или триппер хотя бы?
– Ничему тебя жизнь, я вижу, не учит, – ровным голосом заметил Марэ.
Теперь уже замолчал Обалу, сердито откусывая от манго кусок за куском и не замечая желтого сока, капающего ему на колени.
– Мы с тобой никому не нужны, брат, – глядя в тёмный сад, сказал Марэ. – Тут уж ничего не поделать.
– Это я никому не нужен, – усмехнулся Обалу. – А ты – просто дурак. Дался тебе наш Ошосси… Что в нём особенного? Обычный «кот». На любом пляже в Амаралине таких ведро за минуту можно набрать. Твой последний натурщик, этот Винсенте, между прочим, глаз с тебя не сводит. Чем он хуже? – не могу понять…
– Замолчи, пожалуйста. И иди спать. Незачем нам ссориться из-за моих… глупостей. – Марэ незаметно вытер глаза ладонью, пристально всмотрелся в сияющий над крышами города лунный боб. – Скорее бы приезжала Эвинья… Я скучаю. А ты?
– Кстати, уж если ты вспомнил Эвинью… Взгляни-ка сюда. – Обалу быстро пробежал пальцами по клавиатуре лежащего у него на коленях ноутбука. Марэ безучастно наблюдал за его действиями.
– Это же дайджест «Сарайва». Ну и что? Они пришлют мне его в конце месяца. С каких это пор ты интересуешься новостями иллюстрационного дизайна?
– Посмотри на вот это. – Обалу остановил на экране фотографию небольшого акварельного рисунка. – И скажи, что я не сошёл с ума. Ты видишь подпись художника? Подожди, я увеличу…
Цветной рисунок, играя прозрачными красками, засветился на мониторе. Марэ недоверчиво сощурился. Прочитав надпись в углу фотографии, покачал головой:
– Но этого не может быть… Обалу! Или это ошибка, или…
– Ошибки нет. – Обалу деловито скролил ленту. – Посмотри, их тут десять штук. Ты их помнишь? Помнишь, брат?
Марэ молчал. Затем глухо выговорил:
– Я уверен: сестра ничего об этом не знает.
– Значит, придётся ей рассказать.
Ошун сидела посреди влажной, сочащейся запахами, исходящей щебетом птиц и воплями обезьян сердцевины леса. Был полдень, но солнечные лучи не проникали сквозь крышу из переплетённых сучьев, лиан и листьев, и под деревьями царил зеленовато-золотистый полумрак. Мелкие белые цветы, свисающие на тонких стебельках с ветвей корявого дерева, казались светящимися в этой влажной полумгле. В метре от головы Ошун большой тукан качался на лиане, балансируя громоздким красно-жёлтым клювом и неловко перехватывая кожистую плеть короткими лапками. Его круглый чёрный глаз с любопытством наблюдал за Ошун. Стая обезьян-саймири, щебеча и хихикая, словно волосатые эльфы, переметнулись с дерева на дерево, и вниз посыпались перезрелые плоды. Один из них мягко разбился о плечо Ошун, и та машинально стёрла с кожи жёлтую, текучую мякоть.
Ошун сидела на обомшелом стволе дерева, лежащем поперёк лесной реки. Желтоватая вода, полная травинок, листьев, мёртвых и живых насекомых, полусгнивших плодов и веток, неслась вперёд, с монотонным журчанием теряясь в чаще. Ошун опустила ногу в тепловатую воду. Вымученно улыбнулась. Ей до ужаса, до смертельного страха не хотелось делать то, что она должна была сделать. Но тянуть время дальше не было никакого смысла.
Ошун глубоко вздохнула. Закрыла и открыла глаза. Передёрнула плечами и сняла с шеи ожерелье Эвы – перламутровую радугу, которую держали в пастях бронзовые змеи. С надеждой подумала:
«У меня ведь может и не получиться! Ошун не занимается дождями, это дело Эуа… Если ничего не выйдет, я просто вернусь домой, только и всего! Я ведь сделала всё, что могла!»