Анастасия Дробина – Жёны Шанго (страница 13)

– Я знаю, – устало сказала та. – Но меня зовут оттуда! Зовут день за днём, ночь за ночью! Как я могу отказать? Ты – хозяйка эгунов и можешь…

– Да что же ты за дура! – раздражённо вырвалось у Йанса. – Я не хозяйка духам предков! Какой хозяин может быть у тех, кого давно нет на земле? Я могу лишь успокоить их, если ты хочешь. И они оставят тебя в покое.

– Но…

– По-другому никак, девочка. Ты же всё понимаешь сама, – сухо повторила Йанса. – Нельзя выполнять просьбы эгунов: они давно канули во время!

– Я знаю! Знаю! Но почему меня зовут?! Почему раз за разом я слышу молитву моей дочери?! Я ничего не могу поделать! Я боюсь спускаться на макумбу здесь, потому что меня ждут совсем в другом месте! В месте, которого больше нет!

– Хочешь, перебирайся пока ко мне, – задумчиво предложила Йанса. – Я попробую помочь.

– Лучше разреши мне уйти туда…

– Ошун! Ты же знаешь, что – нет! – вспылила Йанса. – Пойми, красотка, нельзя делать всё, что взбредёт тебе в голову! Мир эгунов не будет подстраиваться под твои капризы! Это не те придурки, которые сворачивают шеи на улице, когда ты идёшь мимо! Это опасно! Если бы Шанго был здесь, он ни за что не пустил бы тебя!

– Но его нет! – закричала Ошун, шлёпнув ладонью по столу. Полупустой бокал опрокинулся, гуарана струйкой побежала по скатерти, полилась вниз, на жёлтый подол платья Ошун. Йанса наблюдала за ней с оттопыренной нижней губой и выражением невероятного презрения на лице.

– Но это же – Шанго, чего же ты хотела? Успокойся, дочь моя. Сходи на пляж. На дискотеку. Развлекись. Но не вздумай с кем-нибудь переспать, иначе Шанго тебя убьёт, когда вернётся. Это всё ненадолго, поверь мне. И прошу тебя – не делай глупости. В мире эгунов тебе нечего делать. Я и сама без крайней нужды не спускаюсь к ним. А с Шанго всегда так…

– Не смей ничего говорить про моего мужа! – Из глаз Ошун брызнули слёзы. – Не смей давать мне советы! Ничего удивительного, что Шанго бросил тебя! Что ему было с тобой делать, чем заняться?! Ты сама как мужик! Только и умеешь, что драться и орать! Сушёный богомол, деревяшка! Как только Ошосси спит с тобой?! – Вскочив, она швырнула на скатерть десять реалов и вихрем вылетела из кафе. Йанса проводила её задумчивым взглядом. Не спеша допила свой горький чёрный кофе. Достала сигареты и недовольно поморщилась, обнаружив, что забыла где-то зажигалку.

Хозяин кафе торопливо выбрался из-за стойки и чиркнул спичкой.

– Не принимайте к сердцу, местре, – осторожно сказал он, когда Йанса прикурила и жадно втянула в себя дым. – Женщины – они такие… Моя Зилда – добрая баба, но в некоторые дни к ней лучше и не приближаться!

Йанса скупо усмехнулась. Поблагодарила коротким кивком, поставила на стол упавший бокал и, не оглядываясь, вышла из кафе в слепящую декабрьскую жару.

Ошун неслась вниз по улице, глотая слёзы и задыхаясь от ярости. Подол платья жёлтым парусом развевался за ней, открывая выше колен стройные ноги. Босоножки стучали по брусчатке захлёбывающимся барабанным боем. Она не слышала восхищённых свистков и возгласов ей вслед. Когда какой-то мулат с улыбкой вытянул руку, пытаясь задержать её, Ошун, оскалившись, зашипела на парня так, что он испуганно шарахнулся к стене. Она была так зла, что не замечала ползущего за ней белого «БМВ», и доне Каррейра пришлось обогнать её и коротко посигналить.

– Ошун, девочка моя! Что стряслось?

Ошун остановилась. Вгляделась в женщину за рулём. Узнав её, перевела дыхание и хрипло сказала:

– При моём уважении, дона Нана, – вас это не касается.

Та усмехнулась. Пригласила:

– Садись, я довезу тебя.

– Спасибо. Мне недалеко.

– Сядь в машину, Ошун, – повторила Нана Буруку. – Я знаю, кто и откуда зовёт тебя.

В салоне БМВ работал кондиционер, пахло духами. Ошун непринуждённо расположилась на преднем сиденье, обхватив колено ладонями. С вызовом взглянула в аккуратно накрашенное лицо светлой мулатки напротив.

– Что вам угодно, дона Нана?

– Я знаю, что происходит, дочь моя, – спокойно повторила Нана. – И хочу тебя попросить не соваться в это дело. Я лично заинтересована в нём и прошу тебя не вмешиваться. Та, что позвала тебя из мира мёртвых, не вправе решать ни своей судьбы, ни судьбы других.

– Я тоже заинтересована в этом деле! – вздёрнула подбородок Ошун. – И… прошу вас о том же!

– Почему бы тебе не заняться своей личной жизнью, Ошун? – задумчиво спросила дона Нана, постукивая ногтями, выкрашенными в лавандовый цвет, по кожаному ободку руля. – Ты опять свободна и пока ещё не поняла, какое это счастье, – но скоро поймёшь. Шанго – всего-навсего бандит, убийца и сутенёр. Ты легко могла бы найти себе кого-нибудь поприличнее… и сейчас самое время этим заняться! Ты очень красива, дочь моя, но совершенно не способна этим пользоваться. Если хочешь, я могу познакомить тебя с богатыми и влиятельными людьми. В этом городе их много. Ты могла бы…

– Благодарю вас, – перебила Ошун. – Я справляюсь со своей жизнью сама.

– О, я вижу! – Сарказмом доны Нана можно было резать листовое железо. – Беда твоя в том, что ты глупа… и это, к сожалению, на всю жизнь. Не вмешивайся в мои дела, девочка. Тебе нечего делать в мире эгунов. Всё давно решено, и не тебе менять то, что свершилось давным-давно. Йанса – тупая драчунья, но она сказала тебе чистую правду. Оставь в покое мёртвых и не переходи моей дороги. Ты знаешь, как это опасно.

Ошун молчала, с ненавистью глядя в бесстрастное лицо Нана Буруку.

– В Рио начались дни Йеманжи, – Нана скучающе выглянула в тонированное окно. – Моя сестра, надо полагать, уже там?

– Уехала вчера.

– Невовремя, надо сказать. Она могла бы остановить тебя. Мозгов у Жанаины никогда не было, но…

– У доны Жанаины есть мозги! – запальчиво возразила Ошун. – И Йанса – не тупая драчунья! И я не шлюха! И мой Шанго – вовсе не…

На этом месте Нана, не выдержав, расхохоталась. Ошун смотрела на неё, плотно сжав губы, дрожа от ярости.

– Ты позабавила меня, девочка! – Всё ещё смеясь, дона Нана аккуратно вытерла уголком бумажной салфетки глаза. – Всё же мой тебе совет: позвони Жанаине и расскажи ей обо всём этом. Вот увидишь, она в тот же день примчится из Рио, наплевав на собственный праздник, и вцепится в тебя изо всех сил! И никуда не отпустит! В конце концов, не могу же я одна всем заниматься!

– Я не стану беспокоить дону Жанаину, – сквозь зубы сказала Ошун. – Я просто буду делать то, что считаю нужным. И не смейте оскорблять мою семью! Вы не стоите даже подошвы вашей сестры, вот что! Неудивительно, что дон Ошала так мечтает вернуться к ней!

– Замолчи, мерзавка, – тусклым голосом приказала Нана Буруку, и Ошун поняла, что перегнула палку. Ей стало страшно. Не желая показать этого, она фыркнула и отвернулась. Некоторое время в салоне машины висела наэлектризованная тишина.

– Что ж, Ошун, я предупредила тебя, – наконец, негромко произнесла дона Нана. – Я сделала всё, что могла. Видит бог, я не хотела войны с тобой, но ты не оставляешь мне выбора. Кстати, почему на тебе ожерелье моей дочери Эвы? Ты не только проститутка, но ещё и воровка?

Ошун молча открыла дверцу и, не оглядываясь, вышла из машины.

Ночью Ошун проснулась от ужаса. И сразу же увидела пасадейру[43].

Она была не особенно большая и, как все эти твари, бесформенная. Если бы не тускло светящиеся зеленоватые глаза, Ошун приняла бы её за полураспустившийся моток верёвок. Пасадейра сидела на груди Ошун, склонив к плечу всклокоченную, всю в спутанных колтунах голову, и разглядывала свою жертву. Между тонкими, полураскрытыми губами виднелся бледный, похожий на слизня язык. Большой рот чудовища был растянут в безумной усмешке. Сквозь этот рот смутно просвечивала повисшая в окне луна.

– Пошла вон, – машинально велела Ошун – забыв, что если пасадейра уже здесь, то ни напугать её, ни даже просто пошевелиться не получится.

– Шанго, као кабьесиле… – шёпотом воззвала она. Разумеется, никто не отозвался.

Пасадейра внимательно наблюдала за ней. Её худые, как лапы богомола, руки упирались костлявыми кулаками в грудь Ошун. Тварь знала свою власть. Она понимала, что от неё не вырваться. И сейчас тянула время, забавлялась, разглядывая беспомощную жертву. От её рук по груди Ошун пополз холод. Дьявол, дьявол, почему?!. Как она посмела, эта сушёная устрица из предутренних сумерек?! Как у неё хватило наглости явиться к ориша?.. Кто её послал, кто дал ей силы?

Пасадейра словно почувствовала её мысли. Улыбнулась ещё шире (нижняя челюсть, казалось, вот-вот отвалится), высунула язык, наклонилась и лизнула лицо Ошун. Язык был ледяным – и шершавым, как напильник. Ошун застонала от бессилия, судорожным движением попыталась сбросить пасадейру. Разумеется, ничего не вышло: тварь только захихикала и стиснула её острыми коленями, усаживаясь поудобнее. Из последних сил, едва ворочая окаменевшим языком, Ошун позвала:

– Ларойе… Эшу… Элегба! – и тут же со страшным облегчением почувствовала: помогло. Пасадейра в панике скатилась с кровати, зашуршала, спотыкаясь, к стене, с крысиным визгом всосалась в щель под дверью – и исчезла.

– Что случилось, детка? Слишком много кофе на ночь? – Эшу стоял на подоконнике, отодвигая локтем занавеску. – Откуда взялась эта мерзость?

Ошун, не отвечая, натянула на себя простыню. Эшу ухмыльнулся, засвистел и, усевшись на подоконнике поудобнее, полез за сигаретами.