Анастасия Дробина – Жёны Шанго (страница 12)
Ничего подобного Фелипе никогда не говорил: он бы попросту не осмелился. Но Луис не перебивал его. Он сидел в плетёном кресле, ёжась от непрошедшего озноба, тянул вино прямо из бутыли – и не чувствовал его вкуса. Он понимал, что не имеет права, не должен показывать свой постыдный испуг – но в глубине души трясся как заяц, вспоминая золотистые, прекрасные, устремлённые на него глаза существа, в которое превратилась его Меча.
– Ты знал об этом? – Луис постарался, чтобы голос его звучал холодно и властно, как всегда. – О том, что они творят по ночам?
Фелипе даже вздрогнул. Торжественно перекрестился, вынул из-за драного ворота рубахи крохотное распятие на шнуре и смачно поцеловал его толстыми губами.
– Клянусь спасением своей души, сеньор! Если бы я только знал! О, если бы я знал!.. – Узкие глаза метиса хищно блеснули, и Луис сразу же поверил ему.
– Но, послушай, ведь эти барабаны гремели на всю округу! От них тряслась земля! В будний день они запрещены! Как вышло, что никто из нас их не услышал?
Коричневое, рябое лицо надсмотрщика осталось непроницаемым.
– Если мне позволено будет сказать…
– Да говори же, наконец, дьявол тебя возьми!.. – взорвался Луис. Бутылка опрокинулась. Гранатовая струйка медленно поползла по доскам пола.
– Пусть сеньор не примет мои слова за дерзость. Но вы слишком много воли дали этой Мече. Чёрная обезьяна должна знать своё место. И тогда не будет никаких неприятностей!
Разумеется, Луис знал это и сам. И понимал, что чёртов мулат прав. Но отчего-то ему до смерти хотелось ударить кулаком в это рябое, жестокое лицо.
Фелипе, очевидно, почувствовал что-то в настроении хозяина и продолжать не стал. Помолчав, сдержанно спросил:
– Как прикажете поступить с чёрными?
– Как всегда. Но не до смерти. Скоро сезон.
– Понятно, сеньор.
– Все эти их барабаны, погремушки и идолов – сжечь к дья…
– Уже, сеньор.
Только сейчас дон Луис понял, откуда этот запах гари в сыром предрассветном воздухе. Громадным усилием воли он заставил себя встать. Страх всё ещё держал Луиса за сердце, и главное теперь было – не покориться ему.
– Куда направится сеньор? – осторожно спросил Фелипе, глядя на то, как хозяин не спеша спускается со ступеней веранды. Луис не ответил ему.
Мулат догнал своего господина уже у сарая.
– Может быть, мне лучше пойти с вами, сеньор?
Остановившись, Луис смерил его холодным взглядом.
– Привяжи язык. Мне ещё не нужна охрана, когда я вхожу к связанной негритянке.
Фелипе отстал. Луис сам снял тяжёлый засов с двери сарая и вошёл внутрь.
Меча лежала у стены, связанная, как свиная колбаса. Солнце уже поднялось, его блёклые лучи пробились сквозь щели в крыше. Противно зудели москиты. Влажно чавкнули под сапогом прелые стебли прошлогоднего тростника. Луис постоял немного, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Затем хрипло позвал:
– Меча!
Она не шевельнулась. Луис молчал, чувствуя, как снова поднимается из недр души страх, с которым он не мог совладать.
– Меча, посмотри на меня!
Она с усилием перекатилась на бок, охнула. Повязка, охватывающая её плечо, набухла от крови.
– Хочешь, я развяжу тебя?
Видит бог, он сделал бы это. Сделал бы, несмотря на то, что Меча могла вцепиться ему в горло. Сделал бы, стоило ей только попросить. Заплакать. Взмолиться о пощаде. Хоть чем-то показать, что перед ним – прежняя Меча, его Меча, которую он целовал как безумный в жаркой постели, сходя с ума от запаха её кожи, от блеска белков, от тихого смеха… Но она лежала неподвижно, прижавшись щекой к вонючей тростниковой подстилке, и смотрела на него остановившимися сухими глазами. И в глазах этих не было даже страха.
– Почему, девочка? – Луис закрыл за собою дверь и подошёл вплотную к Мече так, что его сапоги оказались рядом с её лицом. – Я всегда был добр к тебе. Ты не мучилась тяжёлой работой. Тебе было позволено многое. Я тебя… Я разрешал тебе то, чего не должен был разрешать. Почему ты лгала мне?
– Я никогда не лгала сеньору, – тускло отозвалась она.
– Но ты клялась, что любила меня!
– Сеньор приказывал говорить это. Я исполняла волю сеньора.
– Ты молилась Мадонне и Сыну Божьему!
– Сеньор приказывал им молиться.
– Но ведь… ты давно забыла всю эту дикарскую ересь! Ты отреклась от неё, Меча! Ты приняла крещение! Ты католичка, ты подходила ко крес… – Луис осёкся, увидев, как губы негритянки расползаются в странной усмешке. И страх снова окатил его ледяной волной. Он не знал, как поступить, как разговаривать с этой чужой, незнакомой Мечей.
– Я умру, сеньор, так уж вышло, – спокойно сказала она. – Эта сука Долорес помешала мне. Но я воззвала к Ошун и Шанго…
– Не называй этих дьявольских имён!
– Эти имена звучали на берегах жёлтой реки в городе Иле-Ифе, когда вашего трусливого Христа ещё не было на свете, – всё тем же безучастным голосом перебила его Меча.
– Ты обезумела… Меча, ты рехнулась! – Не помня себя, Луис ударил рабыню сапогом в лицо. На тростниковую гниль брызнула кровь.
– Ты всегда лгала мне, проклятая ведьма! Зачем? Зачем, зачем?!
Она ответила что-то – невнятно, из-за рассаженных губ. Луис с силой приподнял Мечу, несколько раз тряхнул за плечи, чувствуя острую радость от того, что ей больно.
– Почему ты лгала мне, чёрная сука?!
Меча молча закрыла глаза.
Луис отбросил её к стене. Вскочил, чувствуя, как дрожат руки, и отчаянно желая убить сам себя за эту постыдную трясучку. Как, когда, в какую трижды проклятую ночь он допустил, чтобы эта ведьма так овладела им? Почему он даже не заметил этого? Неужто так сильно их африканское колдовство?!
– Как же ты могла молиться? – Он вдруг вспомнил статуэтки Святой Барбары и Мадонны в каморке Мечи, перед которыми его служанка так доверчиво и горячо простиралась ниц. Сколько раз он наблюдал за нею незамеченным, изумляясь тому, что этот красивый зверёк испытывает, похоже, совсем человеческое религиозное чувство… – Как же ты могла молиться Мадонне? Святой Барбаре?! Проклятая еретичка! Ты же… – Луис умолк на полуслове, увидев, что Меча не слушает его. Она бормотала незнакомые слова изуродованными губами, не замечая, как ползёт по подбородку вишнёвая струйка крови. И Луис вновь испугался, понимая, что Меча творит заклинания.
– Закрой свой рот, проклятая ведьма! Не смей поносить имя Христа! Каким глупцом, каким безумцем я был… Чёрная сука, потаскуха, гадина! – Он наносил ей удар за ударом сапогами с коваными подошвами, и Меча, вся в крови, корчилась у его ног, а Луис всё не мог остановиться. – Ты умрёшь завтра! И твой щенок будет подыхать рядом с тобой! И пусть другие чёрные твари увидят, как я поступаю с теми, кто порочит имя Христа и справляет в моём доме дьявольские службы! Клянусь, ты проклянёшь день, когда осмелилась солгать мне! И час, когда появилась на свет!
Внезапно Меча, зарычав, вцепилась зубами в его ногу. Но прокусить кожаное голенище сапога ей оказалось не по силам. Луис отбросил её к стене – окровавленную, орущую на непонятном языке, воющую, как камышовый кот. Сапог был невредим, но сердце… Сердце болело как никогда в жизни – так, словно он навсегда лишился любви женщины. Луис развернулся – и вышел под серое, затянутое хмарью небо. Облака сгущались. За мангровыми зарослями, далёкий, рокотал гром.
– Местре[37] Йанса, там к вам пришла какая-то дона! – выпалил запыхавшийся мальчишка, врываясь во внутренний двор школы капоэйры. – Говорит, что срочно!
Ни барабаны, ни беримбау[38] не умолкли ни на миг. Внутри роды[39] продолжали ритмично двигаться два бойца. Йанса, напряжённо следившая за поединком, даже не обернулась. Пандейру[40] в её руках отбивал ритм.
– Жозе, попроси её подождать! Мы закончим через пять минут.
Йанса вошла в круг, передав пандейру одному из учеников, «разбила» пару, и через мгновение её косички вихрем взлетели над кругом капоэйристов.
– Гильермо, смотри! Ау… Кабеса… Бенсау – и только тогда уходишь в защиту на довороте! Не раньше, иначе удар выходит смазанным, и… ну вот! Гильермо! Ты будешь следить за партнёром или… – Йанса осеклась на полуслове, поняв, что Гильермо уже не способен ни за чем следить. И не только он – все остальные парни, включая семилетнего Жозе, застыли с одинаково идиотскими выражениями улыбающихся рож, повернувшись к дверям – туда, где, прислонившись к косяку, стояла Ошун.
«Тренировке конец», – подумала Йанса. Вслух же сказала:
– Гильермо, продолжайте без меня. У меня важное дело.
– Я ведь попросила тебя подождать! – с досадой сказала она пять минут спустя, садясь рядом с Ошун на хлипкий стульчик уличного кафе. – Совсем недолго!
– Я не могу ждать! – с сердцем отозвалась Ошун.
– Я ведь уже говорила тебе: с Шанго всё в порядке, – Коричневое лицо Йанса напоминало деревянную маску. – Не беспокойся, дорогая: всё как обычно. Какая-то шлюха, он поехал за ней в Масейо, только и всего. Оба я тоже уже позвонила. Не волнуйся ни о чём, скоро Шанго явится назад.
– Да плевать я на него хотела! – безмятежно сказала Ошун, постукивая ногтем по бокалу с гуараной[41]. – Мне нужна ты. Мне нужно уйти к эгунам[42].
Йанса повернулась к ней. Её лицо ещё хранило бесстрастное выражение, но широкие брови недовольно сошлись на переносице.
– Рассказывай, – коротко велела она.
… – Ты в своём уме, дочь моя? – поинтересовалась Йанса, когда Ошун, умолкнув, спрятала лицо в ладонях. – Ты же всё понимаешь сама! Нам нельзя переходить из мира в мир. Нельзя вовращаться к мёртвым. Нельзя помогать мёртвым! Они не должны вмешиваться в дела живых. И ориша лишь почитают эгунов, но не служат им. Ты просишь меня о невозможном, Ошун!