Анастасия Дробина – Невеста Обалуайе (страница 31)
– Приветствую тебя, Ийами Ошоронга. Мир эгунов подвластен мне, ориша Йанса, но я уважаю твою силу. Чем мы можем помочь друг дружке?
Птицы молчали. Но Йанса была терпелива. Она ждала, опустив руки, не поднимая мачете и краем глаза украдкой осматривая озерцо и заросшие лесом берега. Ей не нравился желтоватый туман, клубящийся в зарослях. Не нравился гнилостный запах воды. Не нравилась неестественная тишина, в которой не кричали жабы и не свистели птицы. Белые цапли не отражались в воде озерца. Впрочем, это-то как раз Йанса не беспокоило: откуда взяться отражению у духов?..
Она понимала: расслабляться сейчас никак нельзя. Нельзя выпускать из виду оружие, нельзя отводить взгляд, нельзя даже перевести дыхание. Но многочасовое блуждание по взбесившемуся лесу изрядно вымотало Йанса. Перед глазами плавали зелёные пятна, на спине выступила испарина. К горлу снова волной подкатила тошнота. «Должно быть, старею… – подумала Йанса, борясь с позывами рвоты. – Ещё два года назад пятикилометровый кросс в полной выкладке ничего для меня не значил. А сейчас что?..» Однако размышлять о своих преклонных годах Йанса внезапно оказалось некогда, потому что в двух шагах от неё появилась Ийами Ошоронга.
Ведьма приблизилась, тяжело ступая, хватая воздух худой, исцарапанной рукой из-под белого покрывала. Несколько позеленевших браслетов брякнули, когда Ийами откинула с лица капюшон. От неё пахло лесом и птичьим помётом. Высохшее лицо казалось отрешённым, как у всех безумных. Но жёлтые, глубоко посаженные глаза смотрели на мулатку не отрываясь, не мигая.
Йанса незаметно покосилась на мачете у своих ног.
«Ийами выведена из себя, кто-то рассердил её… Она хочет напасть. Дьявол, она что – не видит,
– Я не враг тебе, Ийами Ошоронга, – как можно спокойнее повторила Йанса, не отводя взгляда от пустых глаз мёртвой ведьмы. – Я – Йанса, ориша эгунов. И я не убивала твоего ребёнка. Позволь мне пройти через твой лес, чтобы…
Закончить Йанса не успела: ведьма бросилась на неё.
Ошосси проснулся лишь к вечеру. За окном снова сходились тучи. Сквозь разрывы тяжёлых облаков то и дело пробивался рыжий неспокойный свет. От духоты разламывался затылок. На кухне бормотало радио. Морщась от головной боли, Ошосси прислушался.
«…и министерство здравоохранения Бразилии имеет все основания полагать, что заражения в районе Бротас города Сан-Салвадор-да-Баия на северо-востоке страны приобретают эпидемический характер. В пункты здравоохранения обратились уже более двух тысяч человек. Медики спешат успокоить население, взволнованное суевериями: чёрной оспы не обнаружено. Напоминаем, что последний случай оспы в Бразилии зафиксирован в 1977 году, и с тех пор Всемирная Организация Здравоохранения считает, что чёрная оспа полностью истреблена на планете. Министерством здравоохранения и городским комитетом принят ряд жёстких мер, первая из которых – карантин и комендантский час в очаге вспышки эпидемии – Бротасе. Власти призывают население к спокойствию и сознательности. Все принятые меры направлены на сохранение здоровья нации. Карантин, введённый в Бротасе, направлен на то, чтобы другие районы города не…»
– Значит, нас всё-таки отрезали. – Ошосси зевнул. – А Шанго где-то шляется! Ну что за сукин сын?.. Йанса! Йанса! Любовь моя!
Никто ему не ответил. Поднявшись, Ошосси увидел, что ни шлёпанцев Йанса, ни её армейского рюкзака, ни ключей от «тойоты» нет.
– Всё-таки удрала одна, – медленно выговорил Ошосси. Криво усмехнулся, взглянул в окно, за которым сгущались облака… и вдруг ударил кулаком по столу так, что тот затрещал и пачка сигарет упала на пол. Ошосси наклонился за ней, поднял, выронил, пинком отправил сигареты под кровать, страшно выругался – и вылетел из комнаты. Минуту спустя вернулся – но лишь для того, чтобы, распахнув старый шкаф, выдернуть из-под стопки женских футболок тонкую пачку долларов.
Выскочив из подъезда и промчавшись вниз по улице несколько кварталов (редкие встречные прохожие опасливо спрыгивали с тротуаров), Ошосси слегка успокоился. Остановился, прислонился к стене, вытер пот. Оглядевшись, удивился тому, что на улице так мало народу. Вспомнив об объявленном карантине, нахмурился. Поскрёб обеими руками дреды, прикидывая, куда бы податься, – и в это время его окликнул знакомый голос:
– Охотник! Куда ты несёшься, как в задницу тра… поцелованный?
Ошосси повернулся – и увидел Эшу, выглядывающего из кабины обшарпанного жёлтого грузовика. Причина внезапной воспитанности младшего брата объяснилась просто: рядом с Эшу на сиденье высилась дона Кармела с мрачным, как тучи над крышами, лицом. К своей монументальной груди Мать Святого прижимала гипсовую статуэтку Шанго и спящего полугодовалого внука. Из открытого брезентового кузова высовывались десятка полтора взволнованных детских и женских физиономий.
– Куда это ты собрался, дорогой мой? – удивился Ошосси, подходя.
– Помогаю доне Кармеле перебираться к сыну в Тороро[90]! – сообщил Эшу. – У неё уже все соседи больны! Мама сказала – перевези как хочешь, хоть по крышам!
– Но ведь дети не заражаются! – удивился Ошосси. – Ещё ни одного случая на весь Бротас!
– А если заражусь
– Но ведь туда короче через Ладейра-де-Нана! Что вы здесь-то делаете, Эшу?
– А там, мой хороший, уже стоит полиция! – кисло сообщил Эшу. – И на Дике-Пекено тоже! И на Виа-Парайсо! Из Бротаса больше не выпускают! Помнишь, Йанса вчера обещала, что легавые скоро спохватятся и перекроют выезды из района? Вот так всё и вышло! Наша местре всегда знает что говорит… Что у тебя с лицом, брат?
– Ничего. – Ошосси как мог улыбнулся. – Тебе помочь? Мне всё равно нечем заняться этим вечером.
Эшу внимательно посмотрел на брата. Пожал плечами.
– Поехали…
Ошосси вскочил в кузов, Эшу дал газ – и грузовик, фыркая, громыхая и дребезжа, пополз вниз по улице.
Через пять минут машина снова остановилась.
– Что такое, парень? Опять полиция?
– Она самая, дона Кармела. Эй, Ошосси! Ошосси! Ты это видишь?
– Ещё бы нет! – Ошосси, выбравшись из кузова, сердито разглядывал синие машины, перегородившие улицу. Полицейские стояли возле своих автомобилей, курили, негромко переговаривались. На облезлый грузовик они покосились без всякого интереса и даже не повернули голов, когда Эшу сдал назад и ретировался в узенький переулок.
– Эй, малыш, что ты делаешь? – забеспокоилась дона Кармела. – Я не поеду обратно! Если ты боишься, то я пойду в Тороро пешком и…
– …и заночуете в участке, дона Кармела, – сквозь зубы пообещал Эшу, вытаскивая из-за уха окурок. – И моей матери придётся всю ночь возиться с вашими детьми – а её собственные внуки уже почти свели с ума!
– На Руа-Парари в одном месте крыши сходятся, – неуверенно сказал Ошосси. – Можем перебраться по ним и спуститься уже на Ладейра-Барао-Эсперанса, а там…
Дона Кармела величественно развернулась к нему.
– По крышам? Я?! Охотник, ты в своём уме? Вообрази, что станется с этими крышами! К тому же Ирасема ждёт ребёнка! Не хватало нам ещё преждевременных родов!
Ошосси пришлось согласиться, что это будет совсем ни к чему.
– Нет уж, сделаем по-другому, – решил Эшу. – Ошосси, полезай за руль – и жди! Как только увидишь, что можно, – дави на газ! Учти – вторая передача не работает, жми сразу на третью!
И, прежде чем брат успел задать вопрос, Эшу выскочил из кабины грузовика и исчез в переулке – только мелькнула красно-чёрная бейсболка.
Ошосси и дона Кармела переглянулись.
– Совсем мне это не нравится, малыш! – сурово объявила негритянка, поправляя соску во рту младенца. – Как бы и впрямь не пришлось ночевать в участке со всей моей оравой. В мои-то годы! С моей репутацией! Имей в виду, что у этих детей, кроме меня, никого больше нет! От их отцов отродясь не было никакого толку! И если вы доведёте меня до смерти…
Ошосси счёл за нужное промолчать.
Прошло четверть часа. Полчаса. Тучи сомкнулись над крышами Бротаса. По небу прокатился первый раскат грома. И к грозовому ворчанию внезапно присоединился нарастающий стрёкот. Из переулка появился мотоцикл – знакомая красно-чёрная «ямаха» Эшу – и, разгоняясь, понёсся прямо на полицейские машины. Остолбенев от изумления, Ошосси смотрел на то, как брат с разгона таранит боковую дверцу одного из автомобилей, проезжается подножкой и выхлопной трубой по крылу другого, с треском разворачивается, заваливается на бок, выравнивается, поднимается на дыбы – и в облаке дыма и пыли со страшным грохотом улетает вперёд. Весёлый смех Эшу разнёсся над улицей – и смолк.