Анастасия Дес – Я ненавижу любить тебя (страница 9)
– Все решил отец.
– Часто так делает?
– Всегда.
– Мой тоже решал, – сказал он. – Пока мог.
Я повернулась к нему.
– А сейчас?
– Сейчас он сидит.
Сказал спокойно. Слишком спокойно для такой фразы.
Я не знала, что ответить. «Прости» звучало глупо. «За что?» – еще глупее.
Поэтому я молчала.
Рома оценил.
– Не спросишь?
– Хочешь – сам скажешь.
Он посмотрел на меня. Долго. Внимательно.
– Ты странная, Туманова.
– Спасибо.
– Это не комплимент.
– Я сама решу.
Он усмехнулся.
И мне стало приятно.
Ненормально приятно. Так приятно, будто мне подарили не улыбку, а редкое доказательство, что Рома Корсаков вообще умеет быть живым, а не только мрачным.
Про него ходили слухи.
Конечно, ходили. В школе вообще слухи размножаются быстрее бактерий в школьной столовой.
Говорили, что он дерется. Что его боятся даже старшие. Что отец у него убийца. Что мать пьет. Что Рома связан с какими-то мутными людьми. Что однажды он разбил парню лицо так, что тот неделю не выходил из дома.
Когда я спросила Лену, правда ли это, она посмотрела на меня так, будто я решила потрогать оголенный провод.
– Настя, – сказала она тихо. – Рома не плохой. Но рядом с ним опасно.
– Это разные вещи?
– Иногда да. Иногда нет.
Это было, пожалуй, самое глубокое, что Лена произнесла за все время нашего знакомства. Я даже зауважала ее молчание: видимо, оно копило хорошие фразы.
Я начала замечать в Роме детали.
Он не любил, когда кто-то подходил со спины. Всегда чуть поворачивал голову, даже если человек проходил далеко.
Он почти никогда не говорил о доме.
На руке у него часто были свежие ссадины. Когда я спрашивала, он отвечал «работа». На какую такую работу ходит одиннадцатиклассник после уроков и почему эта работа кусается, он не уточнял.
В музыкальном магазине на старой улице он долго смотрел на гитары.
Мы зашли туда случайно. На улице начался дождь, а вывеска светилась теплым желтым светом, и мне захотелось внутрь. В магазине пахло деревом, пылью и чем-то волшебным. На стенах висели гитары, в углу стояло пианино, за стойкой скучал парень с тоннелями в ушах.
Рома остановился у старой акустической гитары.
Не трогал. Просто смотрел.
– Ты играешь? – спросила я.
– Играл.
– Почему бросил?
Он пожал плечом.
– Стало не до красивых звуков.
Я запомнила эту фразу.
Потому что Рома редко говорил красиво. И если говорил, то явно случайно, как будто у него внутри все-таки был спрятан человек, который когда-то верил не только в удары.
Через пару дней он позвал меня к себе.
Не романтично. Не «хочешь зайти?». Не с загадочным взглядом.
Просто написал: «Будешь рядом – зайди».
Я стояла у окна и смотрела на дом напротив минут пять.
Очень взрослая, разумная Настя внутри меня говорила: «Не ходи. Ты знаешь его слишком мало. Про него ходят слухи. Ты уже попала в неприятности, может, хватит?»
Другая Настя, видимо, та, у которой инстинкт самосохранения ушел в отпуск, уже натягивала кроссовки.
Я пошла.
В подъезде Ромы пахло сыростью и табаком. Квартира была на пятом этаже. Дверь он открыл сразу, как будто стоял рядом и ждал.
– Привет.
– Привет.
– Заходи.
Квартира оказалась маленькой. Не бедной даже. Усталой. Есть такие дома, где мебель вроде стоит, обои вроде на месте, но все равно чувствуешь: здесь давно никто не расслаблялся.
Пахло крепким чаем, дешевым стиральным порошком и чем-то горьким.
– Мама дома? – спросила я.
– Нет.
Больше он ничего не объяснил.
Я не стала уточнять.
Его комната была почти пустой. Кровать, стол, стул, полка с несколькими книгами, гитара в углу. На подоконнике – пепельница, хотя сам он при мне почти не курил. Наверное, специально. Почему-то от этой мысли стало тепло.
– Садись, – сказал он.
Я села на край кровати. Рома налил чай в кружку с отколотой ручкой и протянул мне.
– Спасибо.