Анастасия Денисенкова – Тайны снов Черри Наварре (страница 10)

Свой дом она всегда воспринимала как место силы, поэтому уделяла особое внимание деталям интерьера – с их помощью она создавала пространство, которое питало ее творческую натуру. Нежно-кремовый диван с мягкой ворсистой текстурой был завален уютными подушками, в которые можно было зарыться и ощутить себя ребенком в манеже, наполненном плюшевыми мишками. Возле дивана стоял торшер – с абажуром, обтянутым матовой тканью оттенка «шампань». Мягкий рассеянный свет, который он создавал, идеально подходил для вечеров с книгой в руках.

Напротив стоял светлый стеллаж с узкими полками, аккуратно уставленными книгами. Кафка, Гари и Гомбрович соседствовали с корейскими уютными фэнтези-романами, а «Дети полуночи» Салмана Рушди подпирали покетбуки по саморазвитию. Отдельную полку занимали книги о книгах – с ними Черри чувствовала себя, как в теплом флисовом пледе – спокойно и безопасно.

Проведя взглядом по разноцветным корешкам, она потянулась к одной из книг. «Дымка» Джеймса Уилла. Тренер по конному спорту, у которого она недавно брала интервью для статьи, упомянул ее во время беседы. И тогда она вспомнила: у нее ведь есть редкое старое издание – из тех, что сохранилось после ухода мамы. Мелкий шрифт, тонкие пожелтевшие страницы, потрепанная обложка – по книгам всегда видно, если они пережили целую эпоху.

Черри устроилась поудобнее, провела пальцами по страницам – и почувствовала, как тепло разлилось где-то глубоко внутри – от драгоценных воспоминаний о маме, так рано покинувшей этот мир. Робби запрыгнул на диван и свернулся клубком рядом с Черри в умиротворенной позе. Мягкая шерсть – теплая, как целебная грелка – коснулась ее ног. Черри погрузилась в чтение.

Эта повесть, написанная ковбоем, – о свободолюбивом жеребенке по имени Дымка, которого никто не мог удержать в узде. Кроме Клинта. Их отношения переросли в дружбу, построенную на доверии, терпении и искренней привязанности. Дымка проходит путь от дикой прерии до ковбойского седла, преодолевая не раз испытания жестокостью, но сохраняя чистоту своей лошадиной души.

«Дымке, наверное, приснился дурной сон, может быть, прирожденный инстинкт нарисовал в его уме врага, похожего не то на волка, не то на медведя, – врага, который прижал его к стене», – напротив этой фразы Черри увидела заметку на полях. Черные, чуть смазанные буквы, написанные изящным мелким, но уверенным почерком: «Нет хуже наказания, чем когда тебе перекрывают сон, словно воздух».

Черри долго смотрела на эти слова, как зачарованная. Как будто ждала, что они вот-вот дрогнут, сойдут с края страницы и обретут очертания любимого лица. Это был почерк ее мамы – Верены. Даже спустя много-много лет он пробуждал в ней волну обрывочных воспоминаний.

Верена, еще до появления Черри, не раз ложилась в стационар. Она страдала редким нарушением: ее мозг не отключался даже в фазе глубокого сна.

Сомнологическая лаборатория казалась каким-то фантастическим местом вне времени. Неяркий свет, длинные тихие коридоры, монотонный гул приборов, запах медицинского пластика и стерильных простыней. Ночами здесь наблюдали за людьми, которые спят.

Верена лежала на спине на медицинской кровати, утопленной в правой части кабинета. Рядом стоял приборный столик, а с противоположной стороны – невысокая тумба с графином, до краев наполненным водой, и стаканом. Врач на время оставил ее одну в палате, чтобы ей было проще уснуть, но был готов в любой момент вернуться на свое рабочее место, к мониторам и записям в медицинской карте. Тонкие датчики плотно прилегали к ее коже – на висках и груди. Напротив глаз, не касаясь век, крепился какой-то странный гаджет, напоминающий больше игрушку. Кабели тянулись к измерительным приборам, изображения – выводились на дисплеи, расположенные над столом доктора. Было видно, как ритмично пульсировали линии: сигналы мозга, показатели дыхания, а по другому экрану плавали яркие пятна на тепловой карте – мониторинг движений глаз. Обстановка располагала к успокоению и погружению в транс. Гипоталамус уже выключал внешние раздражители, сердечный ритм замедлялся, а мышцы переставали удерживать напряжение.

Но с Вереной из раза в раз что-то было не так – оставаясь во сне, она осознавала каждое мгновение, каждую секунду, каждое биение сердца. Заведующий лабораторией наблюдал за графиками ЭЭГ, едва заметно сдвинув брови.

– Удивительно… – бормотал он.

Приборы показывали картину идеальной фазы NREM-3 – глубокого сна, в котором сознание уже отключается, а тело полностью расслаблено: человек крепко спит и не реагирует на внешние раздражители. При этом Верена отчетливо слышала голос доктора и совершенно осмысленно отвечала.

Слышала, как шелестят бумаги в его руках. Как медсестра зевает за ширмой, проверяя списки пациентов.

– Верена, вы меня слышите?

– Да, – сразу ответила она.

Палату заполнила томящая тишина. Доктор перевел взгляд на экран. Невозможно. Пациент должен быть в бессознательном состоянии.

– Что вы сейчас чувствуете?

– Ощущаю… матрас под спиной, руки. Запах дезинфектора в воздухе.

– А сон? Вы видите какой-нибудь сон?

– Да, я во сне.

– Расскажите, где вы в нем?

– Я на улице, – тихо сказала Верена. – Стены домов и дорога мокрые после дождя. Лужи отражают свет фонарей.

– Вы понимаете, что спите?

– Я понимаю, что я во сне, но не сплю.

Доктор молча переводил взгляд с ее расслабленного лица на свои мониторы, а затем устремил его куда-то вдаль. С научной точки зрения, ее мозг определенно находился в фазе глубокого сна. Но в этой же фазе она не просто осознавала себя – она думала, говорила, воспринимала реальный мир. За свою многолетнюю практику с таким он столкнулся впервые. Повторяя исследования, он строил все новые гипотезы, изучал научную литературу на эту тему, но пока так и не приблизился к хоть сколь-нибудь вразумительному объяснению.

Через несколько часов Верену вновь отпустили домой. Диагноз не поставили. «Парадоксальное осознание во сне, диагноз не уточнен», – написал в заключении врач.

Верена не отдыхала, как нормальные люди. Никогда. Ночами она лежала с закрытыми глазами, слушая звук дождя за окном, топот соседей за стеной или шорохи в квартире. С каждым годом границы между снами и реальностью становились все более зыбкими, а дни и ночи – изматывающими и мучительными. Для того, чтобы не забывать, что было сном, а что – настоящей жизнью, мать иногда пересказывала Черри некоторые свои сновидения – например, про лошадь, на которой она каталась верхом по красивым лесным тропам и полям, а еще про поездки в соседний город к озеру с отцом Черри.

Однажды, в канун десятилетия дочери, Верена проснулась в больнице с отчетливым ощущением, что это ее последний день. Она много плакала и просила у дочери прощения за то, что, наверное, не сможет отметить с ней ее первый юбилей. Когда ее не стало – Черри поглотила такая глубокая печаль, что хотелось вывернусь себя наизнанку, лишь бы почувствовать хоть малейшее облегчение.

Взглянув на часы, Черри поняла, что засиделась за чтением и воспоминаниями о маме, закрыла книгу, погасила свет и переместилась в свою небольшую спальню. Робби, лениво виляя хвостом, поплелся за ней. Едва голова ее коснулась подушки – Черри уснула.

Глава 6. ГРАНИ ПРОШЛОГО

Лифт задрожал, как большое напуганное животное, и быстро, хоть и беззвучно, заскользил по невидимой оси, мчась куда-то вдаль. Черри затаила дыхание и прислонилась к стене. Жутко было даже представить, что может находиться за пределами этой кабины. Напротив нее мигали неразличимые символы на маленьком табло. Но при каждой попытке вглядеться и разобрать, что там, – все тут же становилось размытым, как если бы воду пролили на акварельный рисунок.

Поначалу казалось, что лифт везет ее вверх, но внезапно возникшее ощущение, что невидимый поток воздуха крепко обхватил ее тело, говорило о падении. Тот факт, что проваливаешься в пустоту и не можешь ничего контролировать, вызывало кипучую смесь эмоций: страх, гнев, досаду, жалость к себе. Черри рефлекторно сжала кулаки, пытаясь удержаться хотя бы за воздух. Внезапно что-то мелькнуло перед глазами, какое-то маленькое белое пятно. Между створками дверей, где раньше был ровный стык, теперь виднелась тонкая темная щель. Из нее высунулся уголок бумажного листка. Черри всмотрелась. Листок влетел внутрь кабины и начал порхать буквально у нее перед носом. Прежде чем она успела протянуть руку, новый листок проскользнул в лифт через ту же щель. Затем еще один, и еще. Маленькие бумажки выстреливали, как из теннисной пушки, и истерично вихрились в воздухе, напоминая осенние листья, встревоженные порывом ветра.

Черри поймала одну из них и поняла, что это записки. Но как только она фокусировалась на буквах, их тут же застилала невидимая пелена.

Лифт внезапно замедлился – Черри вновь почувствовала силу притяжения. Плавно, с легким постукиванием лифт заехал в какое-то углубление и открылся. Перед Черри торжественно распахнулись двери отеля. Она вошла в холл, и тревога сменилась предчувствием чего-то хорошего.

Зеркальный потолок отражал кариатиды – колонны в виде женских фигур, подпиравшие стеклянные балки. Люстры в форме виноградных гроздьев рассыпали цветные отблески по бархатным гардинам. На позвякивающих серебристых тележках официанты катили хрустальные фужеры и бутылки шампанского, выглядывающие из ведерок со льдом. Персонал отеля в идеально подогнанных костюмах перемещался так плавно и быстро из стороны в сторону, что казался игрой света и тени.