Анастасия Бойко – Записи ненормальной (страница 3)

Судья, не меняясь в лице, резко отложил ручку и поднялся. В зале послышался глухой гул голосов – присяжные начали перешептываться, а в задних рядах кто–то нервно кашлянул.

– Объявляется перерыв на совещание, – отрывисто произнес судья. – Суд удаляется для принятия решения.

– Будем надеяться, что ты себя не закопала, Кристина, – мой адвокат, изнуренная борьбой, отвернулась к стене, закрыв лицо руками, а я сидела так же неподвижно, сложив руки на коленях.

Казалось, прошли часы, прежде чем двери совещательной комнаты снова открылись. Судья вернулся на свое место. Лицо его было бесстрастным, но в тишине зала чувствовался тяжелый груз принятого решения.

Судья начал читать постановление. Его голос звучал монотонно, отсекая всякие эмоции.

– Принимая во внимание все обстоятельства дела, а также заключение судебно–психиатрической экспертизы, Суд постановил: признать подсудимую, Громову Кристину Александровну, нуждающейся в специализированной помощи, – он сделал короткую паузу, прежде чем произнести ключевые слова:– В связи с невозможностью вменяемого осознания последствий своих действий в момент инцидента, суд постановляет освободить подсудимую от уголовной ответственности и направить на принудительное лечение в психиатрический стационар специализированного типа.

Эти слова прозвучали как приговор в приговоре. «Лечение»в серых стенах, которые я уже знала, казалось мне еще большей клеткой, чем тюремная камера.

Мать Василия была в бешенстве. Проклятия, лившиеся из ее рта нескончаемым потоком, летели в меня словно комья зловонной грязи.

– Вы освобождаете убийцу от уголовной ответственность? Мой сын ни в чем не виноват! Ты чудовище, отнявшее жизнь у хорошего человека! – кричала Зинаида Михайловна, багровея от злости и брызжа слюной. Я хотела сказать, что ее сын грязный извращенец, пытавшийся надругаться над моей малолетней дочерью, но эти слова попросту застряли в горле, не позволяя мне опуститься так низко. Однако, отсутствие какой–либо реакции с моей стороны еще больше распалило ее гнев и, подбежав к трибуне, обезумевшая женщина отвесила мне пощечину такой силы, что у меня зазвенело в ушах. – Будь проклята, мерзавка!

После того как она проигнорировала очередное замечание, сделанное ей судьей, ее, брыкающуюся и истошно орущую насильно вывели из зала суда.

Я смотрела на отдаляющуюся фигуру женщины, искаженное злобой лицо, на глаза налившиеся кровью и рот, сыплющий оскорблениями и мне было искренне ее жаль. Она, как и я, была матерью, защищающей своего ребенка, но ей было плевать на то, что он совершил, а мне – нет!

Адвокат вскочила, пытаясь что–то возразить, но судья жестом прервал ее: «Заседание закрыто!»

После этого меня увели охранники, и спустя какое–то время я очутилась здесь, в месте, которое должно было исправить мою душу.

В моем случае, закон столкнулся с человеческой трагедией, где грань между преступлением и самообороной стала настолько тонкой, что ее практически не было видно. Психиатрический диагноз стал своеобразным «гуманным выходом»для судебной системы и, чтобы не отправлять мать, вступившуюся за своего ребенка, в реальную тюрьму, по решению суда меня признали жертвой колоссальной психологической травмы и поместили в клинику для душевнобольных.

Возможно, целью комиссии было не наказание, а предотвращение полного распада моей психики после пережитого ужаса. Возможно, комиссия действовала из добрых побуждений. Как бы там ни было, но оглашенный приговор: «Принудительное лечение, не имеющее фиксированного срока»– для меня звучал как самый настоящий, варварский и безнадежно–жестокий вердикт, ведь если тюремное заключение имело конкретно–установленный срок, то в психиатрической больнице я могла пролежать всю свою оставшуюся жизнь.

Глава 2. В клетке с чудовищами.

Больница встретила меня ослепительным, хирургическим светом, который не оставлял теней, где можно было бы спрятаться. Стены, выкрашенные в цвет застывшего гноя, казались липкими. Воздух был пропитан густым, до невозможности едким запахом хлорки и жженых волос – специфический аромат психиатрических спецблоков, где страх впитывается в штукатурку десятилетиями.

Мне казалось, что здание дышит вместе со мной. Гул вентиляции напоминал тяжелый храп больного великана, а мерное лязганье тяжелых засовов и дверных замков в дальних коридорах – щелканье огромных челюстей. Клиника была воплощением стерильного порядка и навевала чувство неконтролируемого первобытного ужаса. Она больше походила не на место призванное лечить больные души, а на чистилище, где запахи и звуки были инструментами для пыток. Здесь не было решеток и надзирателей, в обычном понимании, так же здесь отсутствовал хоть какой–то намек на приватность и личное пространство, вместо этого таблетки, стирающие личность и подавляющие всякие эмоции и воспоминания.

Я смотрела в потолок, где мигали люминесцентные лампы, и видела в их дрожании морзянку безумия. Меня везли по длинному, серому коридору на каталке, хотя я могла идти и сама. Думаю, это часть ритуала по лишению воли, призванного показать, что здесь ты не человек, а груз на плечах системы.

Я ощущала какое–то необъяснимое «эмоциональное онемение». Мир снаружи считал меня кем угодно: сумасшедшей убийцей, матерью–героиней, жертвой, а в стенах этой тихой тюрьмы я была всего лишь пациенткой №402.

Поворот, другой, бесконечное моргание ламп. Я больше не смотрела по сторонам. Мое внимание привлекли санитары – люди, чья эмпатия давно выгорела, сменившись профессиональным цинизмом и кретинской привычкой к физическому превосходству. Для них я была не личностью, а всего лишь «объектом на транспортировке».

Их звали Паша и Геннадий. Паша – молодой, с бычьей шеей и коротким ежиком волос, от которого пахло дешевым табаком и мятной жвачкой. Так себе комбинация. Геннадий – чуть старше, жилистый, с равнодушными глазами человека, который за тридцать с лишним лет службы видел практически все: от кровавых драк до тихого угасания.

Для них я была «тяжелой»– не по весу, а по статье. В их мире убийцы стояли на самой низкой ступени иерархии, и совсем не важно, что это была лишь попытка защитить.

Каталка мерно вздрагивала на стыках линолеума. Лязг металла о металл отдавался в зубах. Я лежала, уставившись в потолок, и видела лишь пролетающие мимо линии ламп.

– Слышишь, Геныч, опять «мясница». Смотри, какая тихая. С виду – училка из приличных, а внутри – черти с вилами. Вчера такая же из третьего блока себе вены ложкой пыталась вскрыть, – толкая каталку сзади, Паша даже не пытался понизить голос. Ему было плевать, что я все слышу.

Геннадий шел сбоку и лениво придерживал край каталки.

– Эта не вскроется. У нее глаза сухие. Такие самые опасные, Паш. Они не на себя руку поднимают, а на тех, кто рядом. Ты лучше ремни потуже затяни, когда в приемный вкатим. Дубровский не любит, когда экспонаты дергаются.

Я чувствовала, как ремень, стягивающий грудь, впивается в тело. Я и не думала сопротивляться, но они все равно расценили мою неподвижность по–своему, считая ее лишь затишьем перед бурей.

– Ну что, мамаша? Как оно – тишину в доме силой покупать? Теперь у нас будешь в тишине сидеть. Долго. Очень долго. Тут стены толстые, кричи – не кричи, никто тебя не услышит, – он проговорил это тихо, наклонившись к моему уху, так близко, что я почувствовала запах его несвежего дыхания, который он так старательно пытался замаскировать мятной жвачкой.

«Мерзкий урод!», – подумала я, старательно сдерживая рвотный рефлекс.

Паша намеренно резко крутанул каталку на повороте, так что мое плечо сильно ударилось об косяк двери. Я даже не вскрикнула. Лишь плотнее сжала челюсти.

– Оставь ее, Паш. Не заводи. Нам ее еще «чистой»сдавать. Марк Андреевич сегодня не в духе, вчера комиссия была. Если увидит синяк у нее на роже – заставит рапорт писать. Вези ровно, – это была не попытка защитить меня, а всего лишь желание избавить себя от лишних хлопот.

Они относились ко мне как к неисправному станку, который может ударить током, если потерять бдительность. В их движениях была грубая механика: перехватить за локоть, толкнуть, придавить. Для них я была лишена пола и возраста – просто очередная «статья Уголовного кодекса», упакованная в больничную сорочку.

Когда они подвезли меня к кабинету врача, Паша демонстративно щелкнул стопором колес. Этот звук прозвучал как выстрел.

– Приехали, красавица. Твой выход в свет. Смотри, веди себя прилично, а то у Геныча уколы длинные и руки тяжелые, – он злобно ухмыльнулся.

Они перебросили меня со стола на стул в кабинете первичного приема так, будто перекладывали мешок с углем. Никаких слов поддержки, никакого сочувствия. Только тяжелое дыхание, запах пота и звук закрывающегося за их спинами замка.

Я медленно огляделась по сторонам. Здесь были высокие потолки, окно с двойной стальной решеткой и массивный стол, за которым сидел человек, на первый взгляд казавшийся частью этой мебели.

Он сидел спиной ко мне и изучал какие–то документы, возможно мое личное дело. Он даже не обернулся, когда санитары пересадили меня на жесткий стул и вышли, заперев дверь. Тишина стала почти осязаемой.

Этот контраст – между животной грубостью санитаров и ледяной интеллигентностью доктора – создал ощущение, что я попала в ад, где у каждого своя роль. Санитары – это церберы, которые ломают тело, а доктор – это инквизитор, который должен сломать душу.