Анастасия Бойко – Записи ненормальной (страница 2)

Сразу скажу — я ни о чем не жалею! Вася, оказался тем еще мерзавцем. Волком в овечьей шкуре.

Я не стала делать вид что ничего не знаю. Да и сцен я, собственно говоря, не устраивала. Я просто решила, что этот мир, будет лучше без Василия. Без этого мерзкого ничтожества!

Говорят, что не существует идеального преступления и что каждое преступление оставляет улики. Видимо да. В конце концов я просчиталась на сущем пустяке. Стоит признать, мой план хоть и был почти идеален, но всё же я допустила ошибку. Иначе меня бы сейчас здесь не было.

Мне почти удалось ввести следствие в заблуждение. Вернее удалось. Я не учла лишь один момент: свою собственную совесть, будь она неладна! Ведь совершить деяние — это одно; а жить с ним — совершенно другое.

Но, как я уже говорила — Я ни о чем не жалею!

Только по ангелу своему безумно скучаю. Каждый Божий день…

Глава 1. Анатомия вины.

Прошел ровно год с момента моего принудительного заключения в клинике для душевнобольных. Двенадцать месяцев моей жизни – ровно столько времени я нахожусь взаперти.

Признаться, когда я шла с повинной, у меня и в мыслях не было выдавать себя за душевнобольную. Явившись в полицейский участок с намерением снять с себя груз вины и ответить за содеянное, я выложила все сначала дежурному, а потом и следователю, при этом, считая свой поступок абсолютно адекватным, прихватила с собой орудие убийства – тот самый нож «с удобной рукоятью». Реакция законников была бесподобной.

– Что это? – спросил дежурный, дернувшись от стола. Темноволосый паренек, сидевший рядом со старшим коллегой, открыв рот от удивления и вовсе начал заикаться, ошалело хлопая глазами.

– Это же… это, – блеял он, тыча тонким, кривоватым пальцем на серебристый предмет, лежащий на казенном столе.

– Нож, – спокойно ответила я. – А если быть точнее, орудие убийства.

Знаете, на тот момент, мне было совершенно все равно, что со мной станет. Казалось, я была готова к чему угодно: к аресту, что последовал сразу же после того, как какой–то молодой офицер, в присутствии государственного адвоката зачитал мне мои права, к наручникам и к заключению в следственном изоляторе, но только не к тому, что последовало за всем этим.

Следующие два месяца стали для меня настоящим кошмаром. Бесконечные допросы, следственные эксперименты, странные вопросы врачей, косые, осуждающие взгляды, с тенью презрения и страха. Я чувствовала себя загнанным в угол зверем и это буквально сводило меня с ума, все глубже погружая в беспросветную депрессию.

Будь у меня выбор, я бы с радостью стерла из своей памяти ту бешенную вереницу событий, но это невозможно и как оказалось, это не все, что может произойти с убийцей. Все самое страшное ожидало меня впереди.

Я старалась держаться несмотря ни на что, но получив запрет на любое общение с кем–либо извне, на все время следствия, впервые в жизни почувствовала, как земля уходит из–под моих ног, руша ту единственную опору, что до сих пор удерживала меня на ногах. Я провела два месяца взаперти, без связи с родными. Два долгих месяца я была в полном неведении касательно состояния моей малышки. Я не знала, что с ней, здорова ли она и не снятся ли ей кошмары?

Полное отсутствие связи с родными угнетало меня, вводя в состояние эмоционального анабиоза и отстраненности, но сущий ад начался тогда, когда я, почти сломленная, стала получать письма, причем все до единого, от одного единственного отправителя – бывшей свекрови.

Зинаида Михайловна, именно так звали мать убиенного мной Василия, моего бывшего супруга, слала мне бесконечную череду белых конвертов, несущих в себе множество обвинений и проклятий. Причем ее письма мне доставляли с завидной регулярностью. По всей вероятности, «ограничение», каким–то странным образом распространялось лишь на мое общение с семьей.

Думаю, вы уже догадались, что отвечать на ее письма, мне также не было дозволено. Это было общение в одностороннем порядке, так сказать обвинение без права на оправдание и защиту.

Я не сломалась. Меня не посещали мысли о суициде, ведь во всей этой тьме, светом служило лишь одно – моя семья. Мать с отчимом были единственными родными людьми, кто поддержал и не осудил меня за совершенный поступок. Евгений Петрович, будучи бизнесменом, и пользуясь уважением и поддержкой серьезных людей, сумел нанять мне хорошего адвоката, а Надежда взяла на себя заботу о моей дочери. Я могла не тревожиться о безопасности Таисии, ведь она осталась с теми, кому я могла вверить абсолютно все: свое счастье и радость, свое горе, секреты и грехи, кошмары, страхи, себя, свою жизнь, и, самое главное, заботу о моем ребенке.

Но вернемся немного назад и, пожалуй, начнем по порядку.

Вам наверняка любопытно, почему я здесь, а не за решеткой, верно? Этот вопрос мучал многих людей из моего бывшего окружения: коллег, друзей и даже родственников. Мой случай оказался резонансным и вызвал широкий интерес общественности, активно освещаясь в прессе.

Как я уже говорила, меня осудили близкие, а поддержку, как ни странно, я нашла среди чужих. Сочувствовавшая мне общественность была полностью на моей стороне, а вот друзья, в один миг став бывшими, оскалив зубы и тыча в меня пальцами, называли психопаткой. Это было ударом ниже пояса, особенно учитывая тот факт, что многие из них сами были родителями.

Во многих странах, и в нашей в том числе, защита детей является смягчающим обстоятельством. Однако «самосуд», даже в целях защиты, юридически сложно квалифицировать как необходимую оборону, если непосредственная угроза в момент убийства миновала, либо была превышена. Я оказалась в крайне неоднозначной ситуации, с одной стороны, вызывающей много сочувствия в обществе, а с другой – я все же совершила убийство, какими бы благими не были мои намерения. Усугублял данную ситуацию еще и тот факт, что я не считала себя виновной. На суде я вела себя безэмоционально и отстраненно, а на вопросы отвечала сухо и холодно, в то время как прокурор, желающий выбить из меня признание, походил на активный, извергающий жар и потоки лавы вулкан.

Сторона обвинения настаивала на том, чтобы меня признали виновной в убийстве, совершенном в состоянии аффекта и назначив реальный срок, отправили в колонию, в то время как сторона защиты, во главе с моим адвокатом, настаивала на моей невменяемости и требовала провести судебно–психиатрическую экспертизу. К радости или к несчастью, защита была более убедительна и по заключению данной экспертизы, которая, к слову, длилась не полных два месяца, меня признали невменяемой на момент совершения преступления. Комиссия, состоящая из трех квалифицированных врачей–психиатров, настаивала на том, что из–за глубокого стресса, перенесенного тем злосчастным вечером, я не отдавала себе отчет в своих действиях.

Я помню, как это было, почти каждую деталь того дня: зал суда был погружен в полумрак, который лишь подчеркивал строгость момента. Воздух казался густым и пропитанным тяжелым, давящим напряжением, а единственный источник света – высокий луч, пробивающийся сквозь окно – словно выделял меня, из окружающей серой толпы.

Я стояла за деревянной оградой, изможденная, с глазами полными слез и стальной решимости. Мой дрожащий, но отчетливый голос, разрезал тишину, царящую в помещении. Я не пыталась оправдаться перед судьей или присяжными, мне это было не нужно – я бросила вызов самой ситуации, мои слова звучали как исповедь и манифест одновременно: «Я не жалею… Я защищала свою дочь!»

Судья, до этого методично водивший ручкой по бумаге, на секунду поднял голову. В его взгляде поверх очков промелькнуло что–то похожее на усталое сочувствие, которое он тут же спрятал за маской профессиональной беспристрастности, и это лишь подчеркнуло весь драматизм ситуации.

В глубине зала, среди зрителей, были видны лица людей, скрытые тенями – их взгляды были прикованы к человеку, чья судьба решалась в том узком пространстве между отчаянием и материнским инстинктом – ко мне. Кто–то из присяжных опустил глаза, переплетя пальцы так сильно, что побелели костяшки. Женщина в первом ряду, чье лицо я не видела, прижала платок к губам, явно стараясь сдержать всхлип.

Мой адвокат, женщина в строгом сером костюме, резко повернулась ко мне. Ее рука, которой она минуту назад пыталась жестикулировать, чтобы смягчить эффект от сказанного, застыла в воздухе. Она наклонилась к моему уху, и ее шепот, резкий и напряженный, прорезал тишину:

– Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты только что подписала себе приговор! Замолчи, ради всего святого и дай мне делать мою работу!

Но я ее не слышала. Я смотрела прямо перед собой – в пустоту. Я медленно опустила голову, глядя на свои руки, сцепленные на деревянном барьере. Мои пальцы дрожали, но спина оставалась прямой, как натянутая струна. Я больше не боялась вердикта, потому что в моем сознании самое страшное уже случилось, и я сделала то, что считала единственно верным.

Тишина, повисшая в зале суда после моих слов, стала почти осязаемой. Казалось, даже пылинки, танцующие в узком столбе света, замерли в воздухе. Время замедлило свой ход, заставляя каждого присутствующего сделать выбор: осудить женщину, нарушившую закон, или понять мать, которая просто не могла поступить иначе.