Анастасия Безденежных – Под крылом ворона (страница 39)

Кристофер помнил, как в юности до отчаяния ругались Дуглас и Кейтлин, вечно одного бесило поведение другого. Помнил и то, как Дуглас заявился к нему в дом и сказал, что паре ребят надо преподать урок, а Кейтлин потом разъярилась, что брат лезет в её жизнь. Помнил, как она забирала его опьяневшего после бурной вечеринки, когда оба пили на спор. Кристофер помнил, как скучал по Мари, пока сестры не было рядом, и как после возвращения они подолгу гуляли вдвоём, и иногда к ним присоединялся Эндрю.

У Дугласа с Кейтлин всё было иначе — они не могли спокойно находиться рядом друг с другом даже десять минут, но возмущались, когда чужак говорил едкое или обидное о другом. Потом Дуглас увлёкся паркуром и городскими тропками, а Кейтлин — оберегами на коже. Брат, который скользит в тенях города, и сестра, которая рисует символы чернилами и кровью. Они были забирающими последние вздохи и дающими покой.

Кристофер с братом и сестрой пережили смерть отца, но никого из них не бросали в детстве. И до сих пор он звонил матери просто так, хотя порой сам не знал, что сказать-то, и слушал о пыльных розах и распустившейся сирени.

— Конечно, в глубине души я знал, что она не вернётся, — продолжил Дуглас. — Но даже сейчас я вижу её во снах.

Кристофер сделал вид, что не заметил, как Дуглас смущенно отвернулся в сторону. Он ценил такую искренность в друге, на которую сам не особо был способен. И такие сны точно лучше кошмаров о том, как умирают брат с сестрой, или мигание огней полицейской машины и кровавые разводы по стенам в мутных душных снах.

— Как думаешь, моя мать начала Охоту?

— Мари видела не её в комнате с ведьмами.

— Да, но… а, ладно. Приехали? И это отель? Больше на дыру похоже.

— Могу развернуться.

— Нет уж.

И Дуглас первым выскочил из машины.

Отель действительно выглядел поганой дырой. На задворках города, освещения почти нет, кроме вывески «Ночной персик». Дуглас недовольно пробурчал, что звучит как дешевый стриптиз клуб, а стрелочка на стене точно указывала на второй вход. Номер подсказал частный детектив, так что Дуглас не сомневался, когда чуть ли не ворвался в отель и пригвоздил взглядом сонного парня за стойкой портье. Ступеньки лестницы вздохнули под тяжёлыми ботинками, и вот оба уже в пыльном коридоре с одинаковыми дверьми. Дуглас резко постучал.

Та открылась не сразу. На пороге стояла коренастая невысокая женщина в простых джинсах и водолазке, короткие волосы влажные, видимо, после душа, на узловатых пальцах узоры и символы чёрным — то ли уголь, то ли чернила. Никто не произнёс ни слова, пока женщина рассматривала незваных гостей. Кристофер ошалело уставился на Мари, появившуюся из-за спины незнакомки, воскликнувшую:

— А вы что тут делаете?

— Тот же вопрос.

— Мы встретились на рынке, и, как оказалось, нашлось, о чём поговорить. Это мой брат, Кристофер, а это…

— Дуглас, да, — женщина скупо улыбнулась. — Мой сын.

Для ритуалов неважно, где ты находишься.

В тех случаях, когда Эндрю колдовал, пусть и не так часто, место не имело значения: маленькая комната в сумрачном клубе, квартира, лесная поляна или пустынный пляж поздней ночью. Другое дело, что у каждого колдуна или ведьмы свои предпочтения или «места силы». И вот таким местом для Эндрю всегда был дом, даже после смерти отца.

Здесь было спокойно и тихо, где-то невдалеке шелестели деревья, в воздухе пахло поздними осенними цветами после дождя. Одетт хоть и была рядом, но её присутствие было лёгким и незаметным. Эндрю сам вскочил в квартире, когда она прикоснулась к нему, и воскликнул, что надо вернуться домой.

Когда Эндрю и Одетт подъезжали, увидели что в окнах ярко горел свет. Как путеводный огонь за стеклом и стенами, пропитанными следами заклинаний, историей семьи, силой мужчин семьи Уолтон и мягкостью женщин. Только тогда Эндрю спохватился, что время позднее, а матери он не позвонил, и теперь переживал, что нагрянул с гостями так внезапно. Такси медленно остановилось, и Эндрю поторопился выйти из машины в холодную позднюю ночь. Подал руку Одетт, но та лишь придержалась за неё и быстро убрала.

Мать спокойно стояла на крылечке, укутавшись в шаль и в длинном шерстяном платье под стать погоде. Доски скрипнули, когда Эндрю взбежал к ней, не зная и сам, что скажет и как объяснить. Лаура Уолтон улыбнулась мудрой понимающей улыбкой и кивнула гостям.

— Проходите в дом. Ночь холодная, не стоит оставаться в ней. Я ждала вас.

— А здесь ничего не изменилось, — то ли задумчиво, то ли удивленно произнесла Одетт, подобрав подол собственной юбки, чтобы не испачкать о грязь, налипшую на доски веранды.

— Дома, как люди. Редко меняются, только если снести стены. Даже тогда останется фундамент и земля.

— Я соскучился, — Эндрю искренне и тепло обнял мать, вдыхая знакомый с детства запах духов.

— О, милый! Я тоже. Да заходите уже, холодно.

Эндрю упал на диван в гостиной на мягкие цветные подушки: голова снова кружилась, а мир по бокам то мутнел, то становился слишком резким. Если так и дальше пойдёт, то он долго не выдержит. Колдовство будто куда сильнее его самого, будто Эндрю — сосуд, который может не выдержать и разбиться на осколки.

Мать села рядом и положила ладонь на лоб Эндрю, и он поднял на неё наверняка воспалённый взгляд:

— Так же было и в детстве? Я этого не помню.

— Немного иначе. Тогда это действительно была болезнь, которая выжигала тебя. Ты метался в бреду и кошмарах, рассказывал мрачные сны, то дрожал от озноба, то тебя захватывал жар. И ничего не помогало.

Эндрю сел и уставился на ковер под ботинками. Вот так всегда! Его часто вели спонтанные решения, которые казались отличными, пока он не воплощал их в жизнь, а тогда результат оказывался не таким, каким хотелось бы. Да, Эндрю учился колдовству, умел творить ритуалы, но не контролировал такой напор, когда собственное сердце сносит чем-то древним и диким. Как и тогда, знатоков древнего бурлящего колдовства не было. И всё же в привычку Эндрю не входило сожалеть о выборе, который сделал сам.

А ещё ворон хотел показать родной дом и что-то ещё, пока мелькавшее мутным образом в голове.

Эндрю застыл в полутрансовом состоянии, а в сторонке Одетт с матерью тихо говорили, на столике перед ними остывал большой чайник, от которого тянуло успокаивающим сбором.

— Мне нужно в комнату отца.

— Тебе нужно поспать, — укоризненно заметила мать.

— Но для этого ему вовсе не требовалось бы приезжать сюда, верно? Сны порой приносят облегчение, а порой уводят туда, где опасно оставаться надолго.

Одетт покачивала носком ножки в забавных меховых тапочках, но выглядела при этом серьёзной. Эндрю не стал дожидаться, пока мать возразит и придётся убеждать. И всё же Эндрю чувствовал пристальный взгляд между лопаток, когда выходил из гостиной.

Футболка неприятно липла к спине, но Эндрю не обращал внимания. Отец хранил ритуальные принадлежности в закрытой части высокого шкафа, на двух полках, на которых всегда царил безукоризненный порядок. Баночки подписаны, на мешочках тоже неровные надписи, на каждом корешке книги подпись, а готовые наборы для ритуалов разделены по секциям в выдвижном ящичке. Эндрю и сейчас мог легко услышать хрипловатый спокойный голос, которым отец любил рассказывать сыновьям, что к чему. Кристофер всегда стоял, чуть склонив голову набок, руки за спиной в замке. Эндрю же бесцеремонно усаживался на пол и смотрел снизу вверх, с восторгом слушая про костяные амулеты, про отводящие зло ритуалы, про видения будущего… и прошлого.

Эндрю подержал в ладони увесистый мешочек, а потом высыпал крупные камушки на пол перед собой. Пара свечей — только чтобы сосредоточиться. Камни часто перебирал отец, говорил, что с ними советуется в трудные времена, и те всегда подсказывали ответы. В снах ворон возвращался в эту комнату — возможно, настало время увидеть прошлое.

Как и в детстве, Эндрю уселся на пол, скрестив ноги, качнулись на шее амулеты с птичьими косточками, скорее всего, вороньими. Отец обожал этих птиц, когда-то даже держал одного дома, пока всё-таки не понял, что это точно перебор.

Отец верил, что вороны — хранители их семьи.

Эндрю вздрогнул от колдовства, вспыхнувшего внутри него, и ощутил, что в вере отца действительно было нечто… большее. Глубоко вздохнув, закрыл глаза и сжал в кулаках камни.

Эндрю спустился вниз, когда уже светало. Одетт, свернувшись калачиком, задремала в глубоком кресле, а мать возилась на кухне, с которой тянулся запах тостов и жареного бекона. Замерев в коридоре, Эндрю впитывал в себя тишину и тепло дома, позабыв о видении. Честно говоря, глаза слипались, надо бы вздремнуть хоть пару часов, но сначала встретиться с Кристофером и Мари. Закатав до локтей рукава отцовской рубашки, Эндрю зябко повёл плечами и вошёл в кухню. Уселся за стол, подперев щеку рукой — а то бы точно уткнулся лбом в столешницу и вырубился.

— Ты была последней волей отца.

— Ты видел.

— Да.

— Это был наш уговор, если что-то пойдёт не так.

— И всё пошло не так.

Лаура развернулась к нему и аккуратно поставила две кружки с чаем на стол. Эндрю заметил, как сейчас заметен возраст матери: глубокие морщинки в уголках глаз, чуть видневшаяся седина даже под хорошей краской, печаль в глазах, которая приходит с опытом и невзгодами. Сейчас она не походила на ведьму, а женщину, в сердце которой жила забота и любовь и понимание, что, рано или поздно, даже самым близким причинят боль.