Анастасия Безденежных – Под крылом ворона (страница 24)

В какой-то миг Эндрю прижал Сильвию спиной к стене и поднял её руки вверх, его руки держали крепко, а взгляд блуждал по всем изгибам тела.

— Я могу остановиться прямо сейчас.

— Нет! Не надо.

Он отпустил её, чтобы стянуть с себя мешающую кофту. Их руки шарили друг по другу, Сильвия лихорадочно возилась с ремнём его джинсов, пока он нащупывал собачку молнии на её платье.

Вздрогнул, не сдержав судорожный вздох, когда Сильвия просунула ладошку в наконец расстегнутую ширинку, а сам с наслаждением провёл по её груди. Казалось, не было тех болезненных дней с бессонными ночами, когда сердце ныло от тоски. Она была сейчас здесь, тёплая и податливая его движениям, проводила пальцами по рёбрам, окутывала собственным запахом и желанием.

Она потянула его за собой, и Эндрю стоило усилия воли не остановить её в прихожей, прямо там, но он последовал за ней, не отрывая взгляда от стройных бёдер и обнаженной спины, не перетянутой линией лифчика, только в мелких родинках.

Он успел заметить, как в комнате мерцали свечи, которые так любила Сильвия, прежде, чем рухнуть вместе с ней на кровать, сбивая с себя джинсы, как ненужную преграду для прикосновений. Эндрю хотел чувствовать её всю — нежную кожу, кончик языка, потяжелевшую от его умелых ласк грудь, как и она — его.

Когда целовала его и извивалась змеёй, вдыхая разгоряченный между ними воздух.

Когда направляла его руки по своим бёдрам, выгибаясь навстречу.

Когда позволяла водить восьмёрки в ложбинке между груди, трепетно касаться тонких ключиц.

Сейчас Эндрю действительно ощущал себя ураганом, созданным из желания любви, из страсти и чувств, плененным каждым движением гибкого тела под собой, беспорядком, в котором волосы рассыпались по плечам Сильвии.

Отдавался наслаждению, которое она приносила ему, и сам хотел стать наслаждением для неё. Мир вздымался и опускался вокруг, как океан, а они переплетались телами, ошалевшие друг от друга. Как возлюбленные, которые встретились после долгой разлуки.

По крайней мере, так казалось самому Эндрю, когда он вошёл в неё одним движением, вызвав громкий стон наслаждения. Сильвия пьянила и увлекала, проникала ощущениями, как медленный яд — или все лучшие грёзы.

Самообладание покинуло его, когда почувствовал дрожь её тела, и, казалось, их тела расплавились и слились в одно, и перестали быть отдельно друг от друга, достигнув края бездны.

Молчание обволакивало их обоих, давая время прийти в себя. Эндрю лениво ощутил, как её ладонь легла ему на сердце, а ноги всё ещё переплетены с его бёдрами. Ему не хотелось ни говорить, ни куда-то двигаться, но голос Сильвии подействовал, как хороший холодный душ:

— А теперь, может, всё-таки поговорим о делах?

Он перевёл на неё взгляд, полный недоумения. Она ускользала от него. Только что перед ним была женщина, желавшая его, а теперь вернувшая деловитый тон. И горечь обожгла изнутри — зря он поддался порыву. Всё это зря.

«Она не любит тебя».

Жаль, у него нет умения закрывать эмоции, как у Кристофера.

И всё-таки Эндрю поднялся и стал торопливо одеваться, стараясь не смотреть на плавные изгибы тела, которые могли легко пробудить желание снова.

— Только не здесь. У тебя ещё есть та кофе-машина, которая варит отличный капучино?

— Да.

Он заметил усмешку на её лице, но предпочёл не обращать внимания, и вышел из отгороженной части студии, которая отведена под спальню. Вряд ли разговор будет простым.

Глава 10

Кристофер никогда не отличался сентиментальностью и уж тем более какими-либо сомнениями. В колдовстве, как и в бизнесе, любая нерешительность могла стать фатальной ошибкой, как и необдуманные действия. Кристофер не прощал себе ни того, ни другого.

И поэтому сам удивился, когда понял, что приехал к кладбищу, на котором похоронен отец. Дворники монотонно сметали по лобовому стеклу струи дождя, снаружи машины сырел ноябрь, но Кристофер всё-таки заглушил мотор и несколько секунд сидел в тишине и мраке салона, в котором всегда витал едва уловимый аромат духов Мари. Пожалуй, один из немногих запахов, которые он отличал — только чужие эмоции он ощущал всегда в полной мере и помнил, как тонул в них.

Как мешалось чужое счастье с тяжёлой утратой, а он сам, казалось, не чувствовал ничего, и от этого сам себе казался пустым. Сосудом для ощущений чужаков, которые проходили мимо, едва обращая внимания на застывшего мальчика.

Тогда он думал, что самое простой способ — заглушить любые эмоции.

В отцовской библиотеке, в которую он часто пробирался, чтобы усесться в громадном вычурном кресле, с резными ручками и впитавшимся запахом сигар, Кристофер отыскал заклинание, которое по неопытности принял за чудесное средство от того, чтобы закрыться ото всех. В описании говорилось: «вы не будете ничего чувствовать, только покой и безмятежность». На другую часть Кристофер не обратил внимания.

«Время действия — от двух до трех часов. После этого рекомендуем уединиться, чтобы переждать постэффект».

Кристофер забрался на чердак дома в одиночестве, считая, что он должен справиться сам, и нечего беспокоить брата или сестру. Когда всё получилось, он расслабленно откинулся на шершавые доски пола, руки звёздочкой, и улыбался — даже далёкое эхо тревог и волнений других отступили. Как опьяненный, Кристофер поднялся и спустился вниз, а потом вышел на улицу в поисках других. Колдовство текло внутри него, наполняло так приятно, как мягкая пена, в тот момент он чувствовал небывалую легкость и свободу.

Пока всё не развеялось, а изнутри не хлестнула тоска, медленно сменяясь настоящим и полным равнодушием. Кристофер хотел испугаться, но не мог — ему всё было безразлично. Потом, когда Мари спрашивала, каково это — он не мог описать. Никак, ничего. Скажи ему убить отца или сестру — и Кристофер бы сделал. Исчезло вообще всё, даже понимание неправильности.

Эндрю тогда испугался — Кристофер видел страх в распахнутых от изумления глазах брата, растерянность Мари. Названия эмоций, но не они сами, физические реакции механизма, выявлял их, как сканер.

Когда приехал отец, то застал всех троих в гостиной, молчаливых и хмурых. Мама скользнула к ним, как была, в элегантном пальто и вечернем платье, подошла по очереди к каждому из них, касаясь невесомо висков и плеч.

— Такое заклинание используется в особых случаях. И никогда в одиночку, надо, чтобы кто-то был рядом, — Кристофер различил укор.

— Со мной всё хорошо.

— О, нет, Кристофер. Поговорим об этом завтра утром.

Первыми эмоциями, которые он ощутил, были не его собственные — а брата и сестры, обрадованные, что его взгляд перестал походить на мёртвый и равнодушный. Возможно, тогда он и понял, что если снова перестанет понимать собственные чувства, всегда может ориентироваться на Мари и Эндрю.

Мари никогда ему не позволяла забыть, где его собственные эмоции, а где чужие.

Как и спустя несколько дней со смерти отца, когда Кристофер сидел в одиночестве в темноте их квартиры, без сна, вслушиваясь в тихую музыку брата с альбома.

Тогда ему казалось, он снова применил то заклинание, потому что не мог ничего почувствовать, не ощущал горя, как должен был, только отрешенность, может, так привыкнув к тому, чтобы скрывать чувства внутри.

— Так не должно быть, — прошептал он, когда Мари вышла из своей спальни. — Может ли горе быть никаким?

Она подошла едва слышно и потянула его за руку, чтобы он поднялся с дивана. Провела кончиками пальцев по рубашке, казалось, — прямо по рёбрам, вверх до сердца, которое билось под её ладонью. Кристофер, не отрываясь, смотрел в её глаза, полные сострадания и собственной горечи.

— Горе может быть и таким сильным, что от него мертвеешь. Но вот здесь… в сплетениях корней дерева спрятано твоё настоящее сердце, чувствуешь? И оно бьётся, живое, полное твоих эмоций.

Мари взяла его ладонь и положила на собственное сердце, с такими же мерными ударами, и Кристофер позволил погрузиться в её эмоции, чтобы убедиться — он может ощущать, он не омертвел совсем. И там, среди прочего, он ощутил нечто такое, от чего сам растерялся.

Пронзительную любовь и желание его близости, так схожие с теми, что он прятал в себе.

Они стояли так близко, что их дыхание касалось кожи друг друга, окутанные биением сердец друг друга, погружением в собственные бездны, в которых не осталось места тайнам и скрытности.

Для Кристофера Мари была кем-то большим, чем сестра, но он не мог даже дать названия этому чувству. Только знал, что готов ради неё убивать и возносить дары. Это была она, кто первая потянулась к нему.

Кристофер отстранился.

— Мари, так нельзя. Я не могу.

— Не отталкивай меня.

— Ты уверена, что этого хочешь?

— Да.

Это было как продолжение близости, всех их таинств, когда они слизывали кровь с пальцев друг друга в ночном лесу, когда делились болью или разочарованиями, утешением после чужих смертей. Ведьма видений, колдун чужих чувств. Но он никогда не хотел утягивать её в собственные эгоистичные желания.

Так нельзя, так неправильно — о да, Кристофер прекрасно это понимал.

Только Мари действительно не сомневалась, будто отпуская себя.

Когда он ответил на её осторожный поцелуй, едва сдержал вздох. Удовольствие на грани запрета, желание касаться и отдавать то, что она сама приносила в его отвердевшее сердце. Кристофер ещё давал возможность отступить — каждому из них, пока гладил ладонями её тело сквозь ткань, находил обнаженные полоски кожи и проводил по ним со всей нежностью, на которую был способен.