Анастасия Балута – ТЕНЬ БОГА (страница 8)

Нет. Не так.

Я был и остаюсь воином. Но сегодня мой центурион — ты. Ты взяла на себя командование. И ты уже отдала приказ. Осталось только его выполнить.

Я отпил последний глоток вина. Не для смелости. Для устранения сухости в горле. Поставил чашу. Звякнуло глухо, как похоронный колокол по моей прежней жизни.

— Осматривай, — сказал я, и голос прозвучал приказом, отданным самому себе.

Встал. Отвернулся от неё, к кровати. Пальцы нашли завязки на плечах новой туники — той самой, купленной благодаря ей. Дёрнул. Ткань, грубая и ещё чужая, соскользнула с плеч, упала на пол у моих ног бесформенной тёмной кучей. Я не стал её поднимать. Пусть лежит. Как брошенный щит.

Сел на край кровати. Спина прямая, плечи расправлены, руки на коленях ладонями вниз. Поза подсудимого. Или пациента. Разницы уже не было.

Я слышал её шаги. Лёгкие, поспешные. Слышал, как она плещет водой в тазу. Как трёт руки одна о другую с каким-то настойчивым, почти ритуальным усердием. Потом — шорох льняного полотенца. Я смотрел в стену перед собой, на трещину в штукатурке, и видел её отражение в своём воображении: склонившуюся над тазом, с влажными, розовыми от трения руками. «Среди всех женщин не было ни одной такой. Ни одной, кто бы мыл руки перед тем, как прикоснуться ко мне. Как перед операцией. Как перед жертвоприношением».

Шаги приблизились. Остановилась.

Я почувствовал её тепло, прежде чем увидел. Она встала прямо передо мной, между моих расставленных колен. Мой взгляд уткнулся в простой, поношенный хитон на уровне её бёдер. Ткань была тонкой, выстиранной до мягкости. Я видел, как она колышется в такт её дыханию — частому, неровному. Видел очертания её тела под одеждой: крепкие бедра, линию талии, смутный изгиб низа живота. От неё исходил жар. Не палящий, а плотный, живой, как дыхание спящего зверя. И запах. Чистая кожа. Сушёная мята. И что-то ещё, сладковатое и неуловимое, чисто женское, от чего у меня свело живот.

Она медленно подняла руки. Я замер. Её пальцы, всё ещё прохладные и влажные, коснулись моих висков. Легко. Нежно. Отодвинули пряди волос. Это не было частью осмотра. Это был жест утешения? Приручения? Я закрыл глаза. Внутри всё сжалось в тугой ком. «Мышонок. Глупый, храбрый мышонок. Ты гладишь волка по голове. Ты не знаешь, что у волка зубы уже обнажены. Или знаешь? И это твой выбор?»

Пальцы спустились ниже. К шраму на скуле. Их прикосновение стало твёрже, профессиональнее.

—Зажило хорошо, — проговорила она тихо, её голос был прямо над моим ухом. — Кто шил?

—Медик Пятого Македонского. Пьяница, но руки золотые. Её пальцы скользнули к ключице, нащупали ещё один, мелкий шрамик

—А это?

—Стрела. Скифская. Сквозная. Неопасно.

Она обошла меня, встала сзади. Её дыхание теперь касалось моего затылка, шеи. Каждое её слово было тёплым облачком на моей коже.

—А здесь? — Пальцы уперлись в старый след от германской секиры на ребрах.

—Секира. Чуть печень не задела.

Я сидел, застывший, пока её руки, лёгкие и уверенные, читали моё тело, как свиток. Каждое прикосновение было одновременно диагнозом и лаской. Каждый шрам — историей, которую она теперь узнавала. Это было невыносимо интимно. Гораздо интимнее, чем если бы она просто сняла одежду. Она снимала с меня годы, слой за слоем, обнажая не кожу, а ту боль и ту пустоту, что копились под ней. Я чувствовал, как по спине, под её пальцами, бегут мурашки. Как всё моё существо сосредоточилось на этих точечных прикосновениях.

И посреди этой тишины, разорванной только её редкими вопросами и моими односложными ответами, во мне что-то перевернулось. Мне нужно было сказать что-то. Взять под контроль этот стремительный поток, в котором я тонул.

— Анастасия

Она замерла. Пальцы остановились на моей лопатке.

—Это слишком длинно для поля боя. Для лагеря. — Я повернул голову, чтобы видеть её вполоборота. Её профиль, опущенные ресницы, губы, сжатые в тонкую линию концентрации. — Как тебя зовёт отец?

Она не сразу ответила. Её взгляд был прикован к моей спине, но я видел, как дрогнули её ресницы.

—Так же.

Один вздох. И всё. Я повернулся к ней полностью, медленно, давая ей время отступить. Она не отступила. Теперь мы смотрели друг на друга. Я — сидя, она — стоя. Её глаза были огромными, тёмными, и в них я читал всё тот же вопросительный ужас и решимость.

—Наста, — произнёс я. Имя сорвалось с губ коротко, твёрдо, как удар печати на воске. — Я буду звать тебя так. По-римски. Это короче. Ближе.

Я сделал паузу. Это был не вопрос. Это был ультиматум. Признание. Присвоение. «Ты — моя Наста. Отныне и до конца, каким бы он ни был».

—Согласна?

Она смотрела на меня. На моё обнажённое по пояс тело, на шрамы, на лицо, которое, я знал, было сейчас жёстким и требовательным. И кивнула. Один раз. Чётко.

—Да.

Это было всё. Слово «да» с её губ прозвучало тише шепота, но для меня оно грохнуло, как обрушение свода. Последний барьер рухнул.

Я поднял руку. Медленно, чтобы не спугнуть. Коснулся её лица. Убрал с виска ту самую непослушную прядь медно-рыжих волос, заправил её за маленькое, аккуратное ухо. Кожа под моими пальцами была горячей, невероятно нежной. Она зажмурилась, прикрыв глаза, но не отстранилась. Её губы приоткрылись в коротком, беззвучном вздохе.

Я не стал ждать. Не стал спрашивать разрешения на то, что уже было даровано. Просто притянул её к себе и прикоснулся губами к её виску, там, где бился быстрый, как птичка, пульс. Она вздрогнула всем телом. Потом я поцеловал уголок её глаза, почувствовав влажность ресниц и тонкую, почти детскую кожу века. Она издала тихий, сдавленный звук — не протеста, а потрясения.

Мои губы скользнули по её скуле к щеке. Она пахла страхом, решимостью и той самой сладостью, что сводила меня с ума. Я целовал её медленно, методично, как изучают местность перед атакой. Касался, отступал, снова касался. И всё это время держал её лицо в своих руках, ощущая под ладонями её жар, её лёгкую дрожь.

И тогда она сама сделала движение. Неуклюжее, робкое. Она повернула голову, и её губы, мягкие, неуверенные, нашли мои.

Первый, поцелуй, пробный, робкий...

Не было страсти. Не было жадности. Был вопрос. Изучение. Мои губы были твёрдыми, привыкшими сжиматься от боли и гнева. Её — податливыми, дрожащими. Я не давил. Я позволил. Позволил ей ощутить, попробовать, испугаться. И когда она не отпрянула, а, наоборот, её руки неуверенно поднялись и легли на мои плечи, я понял — она сдалась. Не врагу. Мне. Поцелуй углубился сам собой. Мои руки соскользнули с её лица на шею, ощутили тонкость костей под кожей, потом опустились на её плечи, притягивая её ближе. Она пошатнулась и оказалась у меня на коленях, невесомая в своей внезапной беззащитности. Её хитон был единственной преградой между её телом и моей обнажённой кожей. Жар от неё прожигал меня насквозь.

Я оторвался от её губ, чтобы перевести дыхание. Уткнулся лицом в её шею, в ту самую впадинку у ключицы, и просто дышал. Вдыхал её запах. Чувствовал, как бьётся её сердце — часто, бешено, как у раненой лани, которую вот-вот настигнут собаки.

Ритуал осмотра был окончен. Началось нечто иное. Что-то, в чём я был уже не пациентом, а кем? Завоевателем? Участником? Сообщником?

Я знал одно: обратной дороги от её губ, от её имени «Наста», от этого жара на моих коленях — больше не существовало.

Мои пальцы нашли завязки на её плечах. Те же пальцы, что натягивали тетиву, что сжимали рукоять меча, что ломали хребты врагам. Сейчас они были слепыми, неуклюжими тварями. Они дрожали. Я чувствовал эту предательскую мелкую дрожь и ненавидел себя за неё. Тише. Ты не на поле боя. Это не добыча.

Шершавая подушечка большого пальца скользнула по узелку льняного шнурка. Не дёрнул. Разжал. Позволил узлу распуститься самому, под тяжестью ткани и моего ожидания. Левая завязка. Правая. Ткань, потеряв опору, сползла с её плеч тихим шуршащим вздохом.

Обнажились ключицы. Хрупкие, как молодые весенние ветви, выточенные под тонкой кожей. Потом — верх груди. Не мрамор. Не идеальная линия, как у статуй в домах богачей. Это было иное. Это была плоть. Живая. Дышащая. Я видел, как под кожей, усыпанной веснушками — золотой пылью, — проступают рёбра, когда она делает короткий, прерывистый вдох. Видел лёгкую, естественную линию начала груди. Не подчёркнутую разными модными ухищрениями, не выставленную напоказ. Просто её. Реальную. И от этой реальности у меня перехватило дыхание.

Я не сорвал хитон. Я провёл ладонями от её плеч вниз, по бокам, ощущая под своими шрамами её горячую, гладкую кожу. Ткань послушно пошла вниз, обнажая живот — плоский, с твёрдыми мышцами, чуть втянутый от напряжения. Пупок. Линию талии. И наконец, упругие, округлые бёдра — те самые, что я видел под мокрой тканью на рынке и которые сводили меня с ума. Теперь они были передо мной. Совершенные в своей простой, живой мощи.

Хитон упал к её ногам бесформенной грудой. Она стояла передо мной. Вся. Невинность и сила в одном флаконе. Мои руки легли на её бёдра. Кожа под ладонями была тёплой, почти горячей, и невероятно нежной. Но под этим бархатом я чувствовал твёрдые, упругие мышцы. Контраст сводил с ума. Она дрожала. Мелкой, частой, неконтролируемой дрожью, которая передавалась моим рукам, пробегала по моим предплечьям и ударяла прямо в солнечное сплетение, смешиваясь там с огненным шаром желания и какой-то новой, щемящей болью.