Анастасия Балута – ТЕНЬ БОГА (страница 7)

—А теперь скажи мне про кадуцей, Марк Кассий Витул. На руке солдата. Почему?

Вот оно. Пришло время. Вопрос, на который я не отвечал никому много лет. Вопрос, который может открыть ей дверь в самое темное подземелье моего прошлого. Или похоронить то хрупкое, едва возникшее между нами перемирие. Я посмотрел на свой рукав, скрывающий извивы темных линий и шрамов. Потом поднял глаза на ее лицо. На ее упрямый, ждущий взгляд. На рот, сжатый в ожидании правды.

И я понял, что отступать поздно. Мы прошли точку невозврата, когда я шагнул за ее порог. Теперь нужно идти до конца.

Я потянулся к завязке на рукаве своей новой, еще пахнущей грубой шерстью туники.

—Это не просто татуировка, — начал я, и голос мой звучал хрипло, как будто я не пользовался им годами. — Это клятва. И проклятие. Одновременно.

Какое-то время она молчала, опустив глаза. Я воспользовался этим, чтобы поесть и осмотреть комнату.

Не лачуга. Но и не дом. Это была клетка. Не для зверя, а для людей, которые слишком много знают и слишком мало имеют. Чистота здесь била в нос, как пощёчина после вонючего дыхания Субуры. Полки с глиняными горшками, где жили сушёные травы — полынь, чабрец, шалфей. На чистом полотенце лежали инструменты её отца: бронзовые пинцеты, скальпели, зонды. Я мысленно оценил их остроту. Хирургический блеск. В углу — грубая деревянная кровать, застланная простым, но безупречно чистым покрывалом. Ничего лишнего. Всё на своих местах, как в образцовом лагере. Это была укреплённая позиция. Атаковать сюда в лоб было бы безумием. Осаждать — бесполезно. Оставалось одно: капитулировать или уйти.

Она вновь подняла глаза, восточные, темные. И из этих глаз на меня смотрела бездна. Последний ответ заметно смутил её, но она не съёжилась. Наоборот, выпрямилась, как центурион на разводе. И метнула, как дротик, следующий вопрос, от которого у меня в горле застрял кусок хлеба.

— Марк, скажи, а как это — убивать?

Я поднял на неё взгляд. Искал в её карих глазах ужас, осуждение, жалость — всё, к чему привык. Не нашёл. Там было чистое, ненасытное любопытство. Как у неё же, когда она разглядывала шрам на моей челюсти. Это сбивало с толку сильнее любой насмешки.

— Почему ты спрашиваешь? — мой голос прозвучал глухо, оборонительно.

— Я никогда не убивала. Только лечила. Убивать — грех.

Внутри что-то щёлкнуло. Холодная, знакомая злость. Я усмехнулся, и звук вышел резким, как удар гладием по щиту.

— Грех? А если этот человек уже занёс нож над твоим отцом? Или хочет взять тебя силой? Тоже грех?

Она замолчала. Опустила глаза. Впервые за весь вечер. Я почувствовал странную, горькую победу. И тут же, не давая ей опомниться, выдал своё кредо. Свою солдатскую правду, выбитую на скрижалях из чужих костей.

— Нет. Врага убивать не грех. Для солдата это — работа. Как для тебя шить раны. Ты лечишь, чтобы жизнь продолжалась. Я убиваю, чтобы моя жизнь и жизнь тех, кто за мной, — не заканчивалась. Всё просто.

В комнате повисло молчание. Тяжёлое, как свинцовый плащ. Я только что объяснил ей основной закон своей вселенной. Вселенной, в которую она теперь неосторожно вступила.

Потом разговор потек о другом. Мелочах. Разведка боем. Я спрашивал про отца, про её жизнь в Риме, пытаясь нащупать слабые места, понять ландшафт. Но она возвращала удар. Каждый раз.

Осторожно говоря о своём Боге, о любви к врагам, она вдруг спросила

—А ты любил кого-нибудь?

Удар. Не в пах. Прямо в сердце, в ту самую пустоту, которую я давно заморозил и замуровал. Я отпил вина, чтобы выиграть секунду. И рассказал. Коротко. Сухо. Как рапорт о потерях.

--Девочка из соседнего дома в Остии. Цветы, сорванные тайком. Деревянный меч, который я для неё вырезал. Потом — граница, Рейн. Известие от знакомых, пришедшее с полугодовой задержкой: «выдали замуж в шестнадцать. Умерла в родах. Ребёнка не спасли».

Я произнёс это ровно, без тени дрожи. Внутри была не боль, а вечная мерзлота пустоты. Я ждал жалости. Её не было. В её глазах было только понимание. И это было в тысячу раз страшнее.

Потом пошли удары тараном. Её вопросы били ниже пояса, ломали рёбра, вышибали душу.

— Марк, а у тебя уже были женщины?

Удар рукоятью меча по виску. Я хрипло рассмеялся.

—Да. Много. Разных.

И я описал ей не красоту, а грязь. Липкие руки походных проституток где-нибудь в Могонтиаке. Их грубый, глупый смех, пахнущий дешёвым вином и чесноком. Деревянность тел при всей их натренированной искушённости. Ощущение опустошения после, хуже, чем после самого кровавого боя. Я вывалил на неё всю эту помойную яму, чтобы оттолкнуть. Чтобы она увидела, с кем имеет дело. Чтобы показать себя, настоящего, не приукрашенного.

Она не отшатнулась. Не сморщилась. Она слушала, и в её глазах я читал не отвращение, а понимание этой пустоты. И тогда она задала следующий вопрос. Тот, от которого у меня перехватило дыхание.

— А как у тебя было в первый раз?

Удар ножом под рёбра. Я выдохнул, сжав кулаки.

—Просто. Быстро. И грубо. Мне было шестнадцать. Накануне первого настоящего боя против хаттов. Старый центурион, ветеран двадцати кампаний, ткнул меня пальцем в грудь и сказал: «Иди, новобранец, сними это проклятое напряжение. А то как ты завтра щит держать будешь? Дрожащими руками?» Я пошёл. Сделал. Помню только запах дешёвого бальзама в её волосах и собственную дрожь в коленях. Не от страха. От стыда.

Я посмотрел на неё. Она опустила глаза. Попал. Боги, я попал! Мысль вонзилась в мозг, горячая и нестерпимая: Она она ещё не

И тогда она сделала свой ход. После неловкой паузы (возраст: ей — двадцать один, мне — тридцать два, целая пропасть опыта и разочарований) она сказала, глядя на мои руки:

—У тебя есть старые раны, которые ноют к непогоде? Давай, я осмотрю. В благодарность. Бесплатно.

И внутри меня всё взорвалось. Глухая, яростная буря. «Глупый, бесстрашный, маленький мышонок! Ну куда же ты лезешь? Куда?! Если я сейчас разденусь здесь, если ты коснёшься меня своими прохладными, знающими пальцами если это случится здесь, на этой нейтральной полосе между твоим миром и моим остановить меня ты уже не сможешь. Да ты и не хочешь. Ты хочешь другого. Ты ведёшь свою собственную атаку. И как у тебя всё это укладывается в твоей рыжей голове? Грех и желание? Молитва и похоть? Или или ты уже просто отключила голову и слушаешь только это, новое, дикое чувство под рёбрами?..»

Но вслух я сказал другое. Сухо, отчеканивая каждое слово, как предупреждение перед штурмом.

—Я в Риме на одну ночь. Если ты дашь мне ночлег я останусь.

Она не ответила сразу. Её глаза метнулись к тёмному окну, будто ища там ответа. Потом она выдохнула, и слова потекли быстро, как будто она только что их придумала – или давно держала наготове.

---Отец придёт только утром. Я скажу ему, что тебя ранили на рынке, когда ты защищал меня. И что мой долг перед легионером

Я не дал ей закончить, перебил. Голос мой стал жёстким, испытующим, как у допросчика.

—И ты не боишься? Что ночлег римского солдата погубит твою репутацию? Что потом замуж не выйдешь, даже если найдётся дурак?

В её глазах вспыхнули горькие, острые искорки. —Замуж? За кого? Кто отважится взять за себя чужеземку без гражданства, дочь врача, которая пахнет полынью, а не духами? — Она сделала паузу, и её голос стал тише, но твёрже. — А моя репутация она или уже погублена с той минуты, как ты переступил порог. Или ей ничего не грозит. Ведь дать кров и помощь раненому клиенту отца — дело естественное и богоугодное.

И тут меня обожгла новая, грязная, циничная мысль. Шепоток того самого внутреннего голоса, что годами выживал на границе. «А что, если она не первый раз так Что, если этот мышонок уже не раз впускал в свою норку забредших раненых путников?..» Я не сдержался. Кольнул, желая уязвить, желая проверить прочность её брони.

—И часто ты оставляешь клиентов отца на ночь?

Её руки резко отстранились от стола, будто она дотронулась до раскалённого железа. Всё её тело напряглось, выпрямилось. Голос, когда она заговорила, был тонким, хрупким и холодным, как первый лёд на Тибре. —Отец — да. У меня ты — первый.

Первый.

Слово ударило в висок, а потом — молнией ушло вниз, в самое нутро, сжимая всё там в тугой, горячий узел. Первый. В этой клоаке, в этом городе-ловушке. И ведь боится. Боится до дрожи в пальцах, я вижу. Но решилась. Как солдат, переходящий врукопашную. Отбросила всякую защиту, взяла гладий и пошла на прорыв. И отступать не собирается.

Остался один вопрос. Последний барьер. Мой голос теперь был тихим, безо всякой стали. Просто усталым. Усталым от этой битвы, от которой я не хотел отбиваться.

—Почему, Анастасия? Почему ты хочешь, чтобы я остался?

Она подняла на меня глаза. В них не было ни тени сомнения. Только та самая ясность, что была на рынке. Ясность решения, принятого раз и навсегда.

—Потому что я так решила. Потому что я так чувствую. Потому что большего в моей жизни скорее всего, уже не будет. А меньшего — я не хочу.

Всё. Приговор вынесен. Обжалованию не подлежит. Мой план, мой цинизм, мой «пункт три», моя солдатская броня, мои стены и рвы — всё это рассыпалось в прах под простыми, бесхитростными словами маленького рыжего мышонка. И я подумал, глядя на её упрямый подбородок и горящие решимостью глаза: «И кто из нас здесь воин, девочка? Ты, храбрая до безумия, до святости или до глупости? Или я, центурион Седьмого Клавдиева, прошедший сквозь пекло десяти кампаний и капитулировавший перед твоей силой за один вечер?»