Анастасия Балута – ТЕНЬ БОГА (страница 6)

Я зажмурилась на мгновение, пытаясь отогнать этот голос. А Он? Если бы Учитель думал, «что скажут», разве подошёл бы к прокажённым? Позволил бы грешнице омыть Свои ноги слезами и волосами? Он смотрел в сердце. Видел намерение.

А какое у меня намерение?

Благодарность? Да. Искренняя.

Страх? Господи, да. До тошноты.

Но было и другое. То, в чём я боялась признаться даже в мысленной молитве. Любопытство. Жгучее, неотступное, пугающее. К нему. К этому медному волку с серебряными глазами, который шёл за мной, молчаливый и опасный. К тому, что прячется за его шрамами и этой странной татуировкой. К тому, каков он там, внутри, под слоями кожи, мускулов и солдатской выучки.

«Это грех?» — спросила я себя в отчаянии. - «Или это просто жизнь? Та самая жизнь, которую Он тоже создал и благословил, увидев, что она «хороша весьма»?

И тут, поверх всех этих сплетающихся нитей мыслей, поднялась самая тёмная, самая животная волна. Волна чистого, незнаемого страха.

Никто. Никогда.

Два слова, простых и всеобъемлющих. В них заключалась вся моя жизнь: двадцать один год.

Никто никогда не касался. Не обнимал. Не прижимал так, чтобы дыхание перехватывало. Я знала мужское тело только как анатомию. Как карту из мышц, сухожилий и костей, которую можно исцелить или на которой можно найти причину смерти. Я знала его снаружи, как хирург. Но я не знала его изнутри. Не знала его тяжести. Не знала, каково это — чувствовать на своей коже не прохладное прикосновение пальцев, проверяющих пульс, а жар чужих больших, шершавых ладоней. Не знала запаха мужской кожи и пота так близко, чтобы он заполнял всё вокруг. Не знала ничего о той силе, что может быть не разрушительной, а обнимающей.

И это «ничего» пугало меня до дрожи в коленях. Но, о Господи, в этом страхе таилась и жуткая, запретная притягательность. И я, как слепая, шла навстречу самой великой и самой страшной тайне в жизни женщины, даже не представляя её очертаний. А если я всё сделаю неправильно? Скажу не то? Он увидит мою неловкость, мою полную неискушённость и рассмеётся? Сочтёт дурой? Или, что ещё страшнее, сжалится?

Я почти побежала, чтобы скрыть дрожь в ногах, и вот он — наш переулок, наш дом. Окно было тёмным, как провал в стене. Дверь заперта. Возле соседского колодца, как чёрный ворон на жёрдочке, сидела та самая Марина.

— Отца что ли ищешь, голубка? — голос её прозвучал сладко, с притворным участием. — Уехал. К тому самому всаднику на Авентине, с приступом подагры. Бедняга так кричал, что слышно было, наверное, до самых Капенских ворот. «До утра, — сказал Анатолий, — не жди».

Мир на миг замер, а потом обрушился на меня с новой силой.

Одни.

Слово прозвучало в голове с леденящей ясностью.

Мы одни в доме. Всю ночь. Это уже не домыслы. Это факт. Завтра весь квартал будет шептаться, перемывать косточки, тыкать пальцами. «Провела ночь с легионером. Девка, а уже» Моя репутация

Но тут же пришло горькое прозрение: какая может быть «репутация» у чужеземки-гречанки, дочери врача, в самой гуще Субуры? Здесь не было репутации. Здесь было только выживание. День за днём. И моя честь измерялась не сплетнями старух, а чистотой моей совести перед Богом.

И за ужасом, невероятным образом, пришло облегчение. Глубокое, выдыхаемое, почти кощунственное. Отец был в безопасности, у важного, платящего клиента. Его не будет дома. Никто не помешает. Никто не увидит моей растерянности, моего смущения, моих неловких движений. Мир вдруг сжался до размеров четырёх стен, крыши и двух людей под ней. И теперь мой единственный судья — не соседи, не отец, а только Бог и моя собственная, не знающая покоя совесть. Это было страшно до головокружения. И невыносимо свободно.

Пальцы мои дрожали, когда я шарила в складках хитона, ища ключ. Он зацепился за нитку, и мне показалось, что я никогда его не достану. Наконец, холодный металл коснулся кожи. Звук поворачивающегося в скрипучем замке ключа прозвучал в вечерней тишине подобно грому.

Дверь отворилась. Из темноты на них пахнуло знакомым, успокаивающим воздухом дома: сушёной лавандой, горьковатой полынью и одиночеством всех прошлых ночей, проведённых в ожидании отца.

Я обернулась к нему, застыв в дверном проёме. Моё лицо было в тени дома. Марк стоял на узкой улочке, и последний луч заката, пробившийся меж крыш, золотил его волосы и плечи, рисовал огненный контур вокруг его фигуры. Я смотрела на него — на этого незнакомца, этого солдата, этого волка, которого теперь впускала в своё логово, — и говорила. Голос мой звучал тихо, но без тени прежней дрожи. Это был голос человека, принявшего неизбежность.

— Входи.

Я сделала паузу, переводя дух, давая этим двум сломам повиснуть в воздухе между нами.

— Отца вызвали к больному. До утра. — Я посмотрела ему прямо в глаза, туда, где таилась свинцовая сталь. — Так что ужин будет на двоих. Если тебя не смущает такая неожиданность.

Фраза «такая неожиданность» висела в воздухе, вмещая в себя всё. И пустой дом. И долгую ночь. И мою неопытность. И тот невысказанный вопрос, что жёг меня изнутри. Я только что протянула ему на ладони свою репутацию, свою безопасность и всю свою внутреннюю борьбу. Это был не вопрос. Это был последний шанс. Шанс для него отказаться, развернуться и уйти, оставив всё как было.

Но в глубине души, в самой сокровенной её части, уже теплилась слабая, испуганная искра надежды, что он этого не сделает.

Марк

Я сделал шаг через порог, и мир перевернулся.

Скрип половиц под моими калигами прозвучал здесь, в этой тишине, как окрик командующего на рассвете. Я стоял в крошечной прихожей, втягивая носом воздух, который не имел права так пахнуть. Не дерьмом, не гарью, не потом толпы. Здесь пахло тишиной. Сухими травами, воском от лампы и чистотой. Чистотой, которая резала легкие после уличной вони.

Она скользнула мимо, и шелест ее хитона обжег мне руку, как прикосновение раскаленного металла. Она зажгла свет, и я увидел ее дом. Не лачугу, не дворец. Место знаний. Склянки, свитки, ступка. Царство ее отца. И в углу, на самой незаметной стене — простой деревянный крест. Я отвел глаза. Тот самый знак. Ее знак. Та самая вера, за которую, ходят слухи, скоро начнут хватать даже сенаторов. Глупость или отвага? В этом городе, под взглядом «бога» Домициана, это было одно и то же.

Она ушла, оставив меня одного с этим открытым свитком на столе. Греческие письмена, рисунки мышц и костей. А рядом — ее восковая табличка. Я провел пальцем по строчкам. Аккуратный, твердый почерк. Не женский завиток, а четкие, ясные буквы. Так она думала. Клянусь Геркулесом, так она думала. Это было страшнее наготы. Я трогал не ее кожу, а следы ее ума. Вторжение.

Она вернулась с едой и вином: грубой краюхой хлеба, куском белого сыра и горстью оливок в глиняной миске. Поставила. Наши пальцы едва не столкнулись. Она дернулась назад, будто от укуса змеи. Я поймал ее взгляд — огромный, темный в полумраке, полный того же вопроса, что сверлил и меня: «Что, во имя всех богов, мы здесь делаем?»

Молчание. Оно висело между нами плотной, липкой тканью. Шум Субуры доносился сюда как дальний гул океана — мы были на дне, в самой глубокой тишине, куда не проникал ни один звук этого безумного города.

Она налила вина. «За твое здоровье». Сказала правильные слова, но голос у нее был плоский, как лезвие тупого меча. Я взял чашу. Выпил залпом. Вино, терпкое и густое, ударило в голову, но не затуманило ее. Наоборот — заострило все до болезненной ясности.

Я поставил чашу. Звякнуло слишком громко.

— За твое, — выдохнул я. И добавил, как будто бросая на стол последнюю монету, последнюю частицу себя: — Анастасия.

Имя прозвучало в тишине как клятва, вырванная под пыткой. Она вздрогнула.

И тогда она спросила. Прямо, без покрова, как режут скальпелем. —Почему?

Один вопрос. И в нем — все. Она не спрашивала о защите, о благодарности. Она спрашивала о мотиве. Как врач, который знает: симптом — ничто без причины.

Я смотрел на ее руки, вцепившиеся в край скамьи так, что костяшки побелели, как мрамор. Что ей сказать? Что ее ярость напомнила мне последний бой моего опциона, которого мы потом хоронили с почестями? Что в тот миг она была единственным настоящим, не поддельным существом во всей этой грязной рыночной толчее?

Я выбрал правду. Ту, что смог вытащить из себя.

— Ты не кричала. Не просила. Ты сражалась. Взглядом.

Я запнулся. Слова были грубыми, неуклюжими, как мои собственные кулаки.

— В моей жизни было много криков. И просьб. Слишком много. А вот такой такой тихой войны, когда отступать некуда, но все равно не сдаешься — Я замолчал, не в силах закончить. — Это редкость.

Я ждал, что она рассмеется. Или не поймет. Но она посмотрела на меня, и в ее глазах не было ни смеха, ни недоумения. Там было понимание. Мгновенное и пугающее, будто она только что прочла по моему лицу все, что я скрываю, все, о чем молчу.

—Да, — просто сказала она. — Я не сдаюсь.

И в этих трех словах я услышал всю ее жизнь. Всю ее историю. Историю чужестранки, женщины, христианки. Историю бойца. Мы были в одном строю, даже не зная этого. Двое против всего города, всей этой прогнившей империи.

Она отпила вина. Медленно. Потом поставила чашу и подняла на меня тот самый взгляд — прямой, пронзительный, врачебный. Взгляд, перед которым нет смысла лгать.