Анастасия Балута – ТЕНЬ БОГА (страница 4)

— Сейчас — нет. Он боится Вас. Но он запомнит моё лицо. Вероятно, отцу придётся искать другого поставщика требухи для наших снадобий. Глупо.

И снова — не эмоции, а стратегическая оценка. Она думает наперёд. Видит последствия. И снова упоминает отца и их дело. Моё уважение (и любопытство) росло с каждой её фразой. Мне нужно было вернуться к своему плану. К рутине, которая вдруг показалась невыносимо скучной.

— Мне нужно найти лавку с тканями, — сказал я. — Простую тунику.

Она посмотрела на меня. Её взгляд, тот самый, дикий и оценивающий, скользнул по моему выцветшему плащу, по стоптанным калигам, задержался на лице. В её глазах мелькнуло не насмешка, а быстрое, точное понимание.

— Я знаю такую, — сказала она. — Не здесь, где обдирают приезжих. Я провожу Вас, мне по пути. Я в долгу перед Вами.

Она сделала маленькую паузу, и уголки её губ дрогнули в подобии усмешки.

— А то ещё какой-нибудь торговец примет Вас за богатого ветерана с полным кошельком и продаст тунику из ткани, которая разлезется после первого дождя.

И тут меня накрыло. «примет Вас за богатого ветерана»

Она только что видела, как я, не обнажая меча, одним взглядом и тоном поставил на место здоровенного быка. Она видела шрамы, походку, выцветший плащ. И за какие-то секунды она не просто поняла. Она – прочла. Как центурион читает карту перед боем. Угадала, что я не отставной богач, а действующий легионер, скорее всего, с границы, без лишних денег в кошельке. Эта простая фраза выдала в ней такую наблюдательность, такую житейскую хватку и поразительную, обжигающую прямоту, что у меня отпали последние сомнения. Это была не просто девчонка с рынка. Это была встреча. Не с красотой. Не с нежностью. С РАВНЫМ. С другим воином, который сражается на своей, непонятной мне территории. И оружие её - не меч, а этот самый, безжалостно точный ум.

Я молча смотрел на неё, на её медные волосы и дикие, восточные глаза. Мой план на день лежал в руинах. «Пункт три» трансформировался во что-то невозможное и пугающе интересное.

— Веди, — коротко сказал я.

Она кивнула и, поправив свёрток под мышкой, двинулась вперёд, прокладывая путь сквозь толпу. Я пошёл следом, на полшага сзади, как привык на марше. Мы шли молча. Но это молчание уже было другим. Оно было наполнено неловкостью, любопытством и каким-то странным, новым знанием: мы — двое чужаков в этом городе. И почему-то это казалось теперь важнее, чем любая туника на свете.

Анастасия

Серые. Вот что врезалось в память первым. Не цвет плаща или пыльной дороги. Его глаза. Серые, как вода в свинцовом тазу, где отец моет свои инструменты после работы. Холодные. Чистые. Намеренно пустые. Как хирургический инструмент до того, как на него ляжет кровь. Но когда он смотрел на того быка, Тертия, что-то в них щёлкнуло. Не ярость. Не та животная злоба, что была в глазах мясника. Вспышка. Решение. Точное, как движение скальпеля в руках отца, когда он знает, где резать. Такой взгляд не может врать. Он либо есть, либо его нет. У этого человека он был.

Я шла впереди, чувствуя его за спиной. Не слышала шагов — он ступал мягко, несмотря на тяжёлые сапоги. Но я чувствовала его присутствие. Тёплое, плотное, как стена из живого камня между мной и грохочущим хаосом рынка. Телохранитель. Странное слово для мыслей девушки, которая только что вырвалась из грубых лап.

Но я не просто девушка. Я — дочь лекаря. И мой взгляд, пусть и украдкой, ищет не красоту, а следы. Шрамы.

Шрам у него на челюсти я заметила сразу. Длинный, ровный, бледный. Чистая работа. Лекарь знал своё дело. Или просто повезло — лезвие прошло вдоль кости, не порвав мышцы на щеке. Зажило хорошо. Я машинально представила, как бы чистила такую рану, какие швы наложила бы. Грех, наверное, думать о теле незнакомого мужчины как о теле. Но это привычка. Я видела тела. Голые. Искалеченные. Мёртвые. Это не смущает. Это — факт.

А потом я увидела другое. Он поправил плащ, и рукав туники задрался. Чуть выше запястья, на смуглой, исчерченной более мелкими белыми нитями шрамов коже — татуировка. Я успела разглядеть лишь часть: извивающуюся линию, крыло Мгновение — и ткань скрыла её. Но мне хватило.

Кадуцей? Жезл Гермеса? Зачем солдату

В голове тут же выстроились знания. Покровитель торговцев, путешественников, путников и воров. Или нет. Глашатаи. Те, кто несёт весть и просит мира. Знак переговоров, а не битвы. Или Врачи? Нет, врачи носят жезл Асклепия, с одной змеёй. Здесь же их две. Загадка. Этот знак — не для простого легионера. Он что-то значит. Что-то важное. Надо спросить. Спросить прямо. Отец говорит: лучший диагноз ставится, когда не боишься задавать неудобные вопросы.

Мы свернули в ещё более узкий переулок, и он оказался совсем близко. Я почувствовала не взгляд, а его тепло, исходящее от всей этой молчаливой, собранной массы мышц и костей. Он шёл не как римляне из высших кварталов — не вышагивал, не гордился собой. Он двигался. Экономно. Каждый мускул тратился только на необходимое движение вперёд. Ничего лишнего. Как волк в лесу.

И моё проклятое воображение, натренированное годами помощи отцу, тут же нарисовало картину. Туника сброшена. Широкие плечи, крепкая спина, где каждое движение сухожилия отзывается под кожей. Руки эти руки, которые могут держать меч с такой же лёгкостью, с какой я держу пестик в ступе. Они могут

Внизу живота что-то ёкнуло. Коротко, горячо, низко. Не мысль. Чистое, животное ощущение. Молния, ударившая куда-то в тёмную, сокрытую плоть. Картинка: эти руки могут не только держать. Они могут обнимать. Сжимать так, что дыхание застыло бы в груди. Так же властно, как его взгляд сжал волю Тертия.

«Господи, прости меня!»

Мысль врезалась, как удар собственной ладони по щеке. Грех. Это был грех. Взгляд похоти. «Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своём». Я знаю эти слова. Я стараюсь жить по ним. А сейчас сейчас я смотрела. Я — смотрела. На язычника. На солдата, чьи руки, наверняка, в крови. Он даже имени моего не знает. И я не знаю его. Мы — ничто друг для друга. Прохожие.

Я сглотнула, чувствуя, как жар разливается по щекам. Слава Богу, он шёл сзади.

Нужно думать о чём-то другом. Он помог. Помог бескорыстно. Нужно отплатить добром. Провести к честному торговцу. «Любите и врагов ваших», — шепчет во мне голос. А он даже не враг. Он просто чужой. Медный волк с серебряными, как свинец, глазами. Но мысль снова, упрямо, возвращалась к татуировке. К загадке. Почему кадуцей? Вестник? Слишком тих для вестника. В нём нет той суетливой готовности служить. Сын торговца? Нет, во всей его осанке — ни капли услужливости, заискивания. В нём тишина. Та самая глубокая, звенящая тишина, что наступает в нашем доме перед приходом больного с тяжёлой раной. Тишина перед действием. Перед болью. Перед чем?

Я не выдержала. Не смогла просто провести его и уйти. Он вошёл в моё поле зрения, а теперь и в голову, как заноза. И её нужно было вытащить. Или понять и принять.

Я замедлила шаг почти до остановки у знакомого поворота. Лавка старьёвщика Гая была уже близко. Я не обернулась. Сказала в пространство перед собой, в вонючий, пыльный воздух Субуры, но каждое слово было отчеканено для него:

— Твоя татуировка кадуцей.

Я сделала крошечную паузу, давая словам повиснуть.

— Редко увидишь на воине. Ты служил вестником? Или — я чуть повысила голос, вкладывая в вопрос весь свой медицинский интерес, — это память об отце-враче?

И только тогда, задав этот вопрос, я обернулась. Чтобы увидеть, что вспыхнет в этих свинцово-стальных глазах в ответ: готовность к бою, удивление или что-то третье.

А в голове пронеслось уже не о нём, а обо мне: «Зачем я это спросила? Что я хочу услышать? Господи, будь со мной. Пусть слова мои будут как лекарство. Пусть они либо развеют это странное незнание, либо облегчат эту новую, щемящую боль под рёбрами, что началась в тот миг, когда он посмотрел на меня и решил, что я — его дело».

Марк

«Нет, — сказал я наконец, и мой голос прозвучал тише, чем я планировал. — Не вестник. И отец не врач. Он был солдатом. Как и я».

Я не стал говорить про кадуцей. Это было бы слишком. Но я дал ей крошку. Больше, чем давал кому-либо за последние годы. Потому что она её вырвала. Дерзостью. И я, клянусь Поллуксом, не мог не уважать этого.

Она кивнула — коротко, будто эта скупая информация что-то для неё прояснила, и жестом указала на неприметный навес с грубой, некрашеной шерстью. Лавка старьёвщика. Не для вольноотпущенников, а для самой бедноты и таких, как я, — приезжих, у которых в кошельке звенят не золотые, а медные ассы. Умная. Она угадала мой бюджет с полувзгляда. Это было одновременно лестно и злило.

Я выбрал тунику на ощупь — грубая шерсть, но плотная, не расползётся после первой же стирки в легионе. «Сойдёт», — констатировал внутренний голос, отвечавший за экипировку. Затем, привычным движением, расстегнул ремень с коротким боевым ножом. Снял его, почувствовав, как ослабляет хватку привычная тяжесть на бедре, и положил на ближайший ящик, в зоне досягаемости. Никогда не знаешь. Даже здесь.

Потом я взялся за старую тунику, вцепился в подол и потянул на себя через голову. Движение было отработано за годы в казарме. Я отвернулся к столбу, подставив стенке спину, а не ей и не улице. Старая привычка — не подставляться. Пропотевшая ткань со свистом соскользнула с торса, и на мгновение я почувствовал прохладу вечернего воздуха на коже. И — её взгляд.