Анастасия Балута – ТЕНЬ БОГА (страница 3)

Задание выполнено. Отчётность сдана. Теперь я принадлежал сам себе. На сутки.

Я вышел на Форум, и слепящее солнце ударило в глаза. Шум, который в переулках был оглушительным, здесь, на открытом пространстве, превратился в мощный, низкий гул — голос самого Рима. Я постоял мгновение, давая глазам привыкнуть, и потёр левое предплечье чуть выше запястья. Под кожей угадывались знакомые линии — стилизованные крылья и змеи кадуцея. Простая татуировка, какие делали себе фракийские наёмники, служившие с отцом. Клеймо, которое я, мальчишка, выцарапал себе иглой и сажей, подражая рассказу о том, как таким знаком метили отряды во времена Гражданских войн. Глупость молодости и тоски. Память об отце, о котором я почти ничего не знал, кроме того, что он был солдатом и погиб, когда Рим брал Иерусалим. Иногда мне казалось, что я набил её не для себя, а для него. Чтобы хоть как-то связать себя с той призрачной фигурой, чьё имя ношу.

План был прост, как утренний развод. Разбить на пункты и выполнять по порядку. Солдатская наука.

Пункт первый: ночлег. Не тратить легионные деньги на постоялые дворы для богатых чужеземцев, а остановиться у старого ветеринара Секста, в Субуре. Он лечил коня моего бывшего декана, а я как-то помог ему выбить долг с одного поставщика сена. Будет рад и не оберёт. Пункт второй: экипировка. Моя туника после долгой дороги выглядела так, будто в ней не просто потели, а умирали. Нужна новая, простая, гражданская. И обменять дунайские сестерции на римские, чтобы не вызывать лишних вопросов у торговцев.

Пункт третий: отложить. Тело, уставшее от дороги и напряжённой собранности, напоминало о себе не только ноющим шрамом. Там, под рёбрами, копилась знакомая, простая пустота. Мышечная тяжесть, которую не снимешь ни вином, ни отдыхом. После долгого похода, среди одних мужчин, это было нормой. Мысль мелькнула цинично и просто: «Найдётся какая-нибудь служанка в таверне Секста или та, что торгует собой у рынка возле фонтана. Лицо не важно. Важно, чтобы взяла монету и не заговорила. Просто женщина. Чтобы сбросить это. Чтобы на пару часов перестать быть центурионом Кассием, а стать просто телом. Потом — сон. А завтра — обратная дорога к своим. К порядку. К тишине, где всё понятно: друг, враг, приказ».

Я свернул с Священной дороги на Аргилет, короткий путь писцов и мелких торговцев. Здесь уже пахло не мраморной пылью и ладаном, а чернилами, пергаментом и затхлостью человеческих тел – неизменной спутницей долгой сидячей работы. Затем повернул в узкий переулок, ведущий в Субуру, и мир снова переменился.

Воздух стал густым и вязким. Он неумолимой лавиной прорывался внутрь, погружая осязание в топлое гнилое болото, где смешались в жестокой какофонии и запах тухлой рыбы с ближайших лавок, и резкий дух чеснока, сладковатая вонь перезрелых фруктов, и, как навязчивый лейтмотив, всё тот же запах потной человечины, деловито копошащейся во чреве городского рынка. Я автоматически прижал руку к кожаному кошельку на поясе. Здесь, в этих каменных кишках города, нужно было держать ухо востро. Даже днём.

Я пробивался сквозь толчею, пробегая взглядом вывески и лица. Глаза искали лоток с одеждой. Мысли были заняты расчётом: цена туники, курс обмена, сколько останется на еду и на ту самую, смутную статью расходов под названием «пункт третий». Всё должно было уложиться в пару часов. Эффективность. Чёткость.

И вдруг мой взгляд, скользивший по прилавку со стоптанной обувью, поймал вспышку. Не серебра, не меди. Золота. Ярких, солнечных, живых волос. Они выделялись в этом серо-коричневом море грязи, как факел в пещере.

Остановился. Не специально. Просто замер на шаг.

Это была девушка. Гречанка, судя по чертам лица и простому, но чистому хитону. И её хватал за запястье здоровенный мужлан в заскорузлом, замасленном фартуке мясника. Его лицо было красно от злости, он что-то хрипло выкрикивал, брызгая слюной: «верни деньги, сука! Снадобье твоё — отрава!».

Но дело было не в нём. Дело было в ней.

Она не плакала. Не умоляла. Сопротивлялась. Её лицо, бледное от гнева, было обращено к нему, и в глазах горел не страх, а чистая, яростная непокорность. Она пыталась вырвать руку, и в этом движении была не беспомощность, а сила. Та самая сила, которую я видел у лучших своих солдат, загнанных в угол, но не сломленных. В её позе, в этом взгляде было что-то знакомое. Что-то, что резануло меня глубже, чем крики торговца.

Мозг выдал мгновенный, холодный анализ: «Не твоё дело. Чужие разборки. Местный скотник и какая-то девка. Ввяжешься — будут проблемы. Шум, может, стража. Задержка. Внимание. Пункт плана — туника. Иди дальше».

Но тело, уставшее от приказов и планов, от долга и отчуждения, среагировало раньше. Ноги, прежде чем сознание отдало команду, сделали два резких, чётких шага вперёд. Я оказался рядом с ними. Так близко, что почувствовал тяжёлый дух дешёвого вина от мясника.

Мой голос прозвучал ровно, тихо, безо всякой угрозы. Но с той интонацией, которую не спутаешь — интонацией человека, привыкшего, что его слушают. Интонацией приказа.

— У тебя проблема с этой женщиной?

Мясник обернулся, его маленькие глазки свирепо уставились на меня. Он увидел поношенный плащ, стоптанные калиги, лицо со шрамом. Увидел и, должно быть, прочёл в моих глазах что-то, что заставило его хватку на запястье девушки чуть ослабнуть.

Всё. Точка невозврата пройдена. План на этот день рухнул. И я даже не мог понять ещё, что только что вступил на путь, с которого не будет обратной дороги.

Торговец, встретившись с моим взглядом, что-то буркнул себе под нос, его хватка ослабла. Он отступил на шаг к своему прилавку, откуда несло запахом старого жира и крови. Я повернулся к девушке, всё ещё на полусогнутых ногах, готовый в любой момент среагировать, если этот бык кинется снова.

И в этот момент я увидел её. По-настоящему.

Сначала — в целом. Невысокая. Не хрупкая, как те римские матроны, что томно возлежат на пирах. И не тощая служанка. Она была плотно сбитая, как добротный полевой щит — тот, что не ломается от первого удара, а принимает его всей своей массой и стоит. И твёрдо опиралась на обе ноги, даже сейчас, после стычки. Это была не поза, а природная устойчивость.

Потом — детали. Она наклонилась, чтобы подобрать свой свёрток с травами, и её простой льняной хитон, слегка влажный от пота или от разлитой где-то воды, прилип к спине. Ткань обрисовала не изгибы статуи Афродиты, а реальную, живую форму: сильные, узкие плечи, собранные, как у лучника перед выстрелом, крепкую спину, которая явно знала не просто труд, а долгую сосредоточенную работу в одной позе – за столом у ступы или у ложа больного. И бёдра. Не мягкие и округлые, а упругие, сбитые, как у гончара, что часами вращает круг. Под тонкой тканью угадывалась не просто плоть, а выносливость. Не изящество танцовщицы, а сила, собранная в себе. И от этого зрелища у меня в горле пересохло, а мысль о «пункте три» вспыхнула в мозгу не абстрактным желанием, а острым, почти болезненным уколом. Боги. Давно. Слишком давно.

Её волосы, выбившиеся из-под платка, были не греческого и не римского чёрного цвета. Они горели медным огнём, как листва осенью в галльских лесах. Непривычно. Дико. Красиво.

Она выпрямилась, повернулась ко мне, и я увидел её руки, сжимающие свёрток. Кисти были изящные, с длинными пальцами, но не беспомощные. На подушечках я заметил тонкие, светлые шрамы — от иглы или, может, от стиля. Руки труженицы и, возможно, мастера.

И тогда она подняла на меня глаза.

И всё остальное перестало иметь значение.

Это были не греческие глаза. Разрез был чуть раскосый, с тяжёлым, припухлым веком, будто в её роду водилась кровь каких-то далёких восточных народов — фригийцев, каппадокийцев, Плутон знает кого. И в этих глазах сейчас бушевала буря. Не страх. Не покорность. Ярость, унижение, гордость и — что самое странное — живой, острый, оценивающий ум. Она смотрела на меня не как спасённая жертва на спасителя. Она смотрела как равный. Как союзник в короткой стычке, которая только что закончилась. В её взгляде не было ни капли подобострастия. Было изучение. И что-то дикое, несломленное, что заставило мою собственную спину непроизвольно выпрямиться, как перед начальником.

Её губы, полные и мягкие, были сжаты от недавней злости. Но теперь они дрогнули, смягчились. Она собралась говорить.

«Такая — пронеслось у меня в голове с кристальной, отрезвляющей ясностью. — Такая не согласится на отложенный пункт три. Не за сестерций. Не за все сестерции в мире. Она не из тех. Она другая».

— Благодарю Вас, — сказала она. Голос был ниже, чем я ожидал, слегка хрипловатый от недавнего крика, но чистый. — Он считает, что отвар моего отца не помог его свинье. Хотя свинья, уверяю Вас, сдохла от своего обжорства, а не от нашей полыни.

Я кивнул, всё ещё пытаясь совладать с этим потоком впечатлений. Она не просто поблагодарила. Она сразу четко объяснила, в чём дело, добавила иронии и дала понять, что её отец — врач. Ум. Практический, острый ум.

— У тебя с ним всё улажено? — спросил я, глядя поверх её головы на торговца. Солдатский вопрос о безопасности объекта после завершения миссии. — Претензий больше нет?

Она бросила короткий, колкий взгляд в сторону мясной лавки.