Анастасия Андрианова – Через пламя и ночь (страница 46)

Илар втянул голову в плечи, чтоб лишний раз на него не смотрели, а то припомнят убийство Лыка. Не стоит ему нервировать чародеев, которые и так лаются, как собаки, с рассвета.

– Ты сиди молчи, – предостерегла его Купава. – Пускай сами разбираются. И лезть не смей за огни. Если тебя упыри не убьют, то это сделаю я.

Она так грозно сверкнула глазами, что Илар понял: не шутит. Он усмехнулся.

– Ножик под рёбра воткнёшь? Или в котле с похлёбкой утопишь?

– Дошутишься! Задушу.

Купава пихнула его острым локтем в живот – достаточно ощутимо.

Ветер снова подул с полей, принося неприятный запах гари, смешанный с землёй, болотной прелью и вонью от мёртвых упырей. Когда Илар попробовал похлёбку, ему показалось, что от еды теперь тоже воняет затхлым илом и мертвечиной.

Лунь, Крапива и несколько других чародеев с гиканьем ускакали в поля, рассыпая во все стороны горсти искр. По полям покатились алые шары, вновь завизжали упыри, но Илар настолько привык к этим звукам, что они больше не пугали, только будто царапали уши назойливыми иглами. Он прижал к себе Купаву и окликнул остальных, чтобы шли к котлам.

Ближе к вечеру опустившийся туман вдруг окрасился густо-малиновым. Зазвучал рог – протяжно, хрипло, и чародеи вскинули головы.

Со стороны ельника к ним приблизился новый отряд или даже два – Илар не сосчитал. Новые чародеи несли огненные стяги, у каждого всадника череп на седле мигал горящими глазницами. Илар не видел в Кленовом Валу никого из них, но Бражник с Боярышником встали поприветствовать отрядного главу.

– Иволга, и ты с нами решила? – с довольной ухмылкой Бражник подал руку, помогая главе спешиться. Иволга – высокая крепкая чародейка с золотистыми волосами, заплетёнными в две тугие косы, – сделала вид, что не заметила его ладонь, и спрыгнула на землю размашистым движением.

– Решила. – Она сдунула с лица тонкую прядь волос и с прищуром осмотрелась. – Подумала, что вас тут сейчас всех сожрут. Да и поглазеть любопытно.

Чародеи Иволги тоже спешивались, здоровались с отрядами Бражника и с Боярышником, вежливо кивали Илару с Купавой. А когда обе чародейские стоянки соединились и разожгли общие огни, поля вокруг Озёрья взорвались воплями, и прямо через костры со всех сторон хлынули упыри.

К ночи воздух над слободой сгустился, стал горьким и рыжеватым от дыма. Мавна плотнее закрыла окно: не хватало ещё, чтоб Раско надышался и начал кашлять во сне.

Они лежали вместе, как когда-то давно дома: Раско любил приходить к Мавне под бок и болтать, пока глаза не закроются сами собой. Сейчас он молчал – вымотался за день и тихо сопел, отвернувшись к стене.

Из второй комнаты послышался какой-то шум – будто что-то упало – и тихая ругань на райхианском. Мавна прислушалась. Смородник возился у себя, и эти звуки ей совсем не нравились: будто бы он собирался куда-то среди ночи.

Мавна осторожно, чтобы не разбудить Раско, откинула свой край одеяла и ступила босыми ногами на пол. Хотела идти так, но постеснялась и накинула поверх ночного платья платок, запахнув его на груди.

Из окна падал тревожный свет, не просто серебристые отсветы луны, а смешанные с красным заревом. Полоска неба над городом в эту ночь была ещё алее, словно рассечённое горло. Мавна оглянулась на спящего Раско: на его худое плечо, выглядывающее из-под одеяла, тоже падали красные блики.

Она прокралась через комнату и ухватилась за полог, но замерла в раздумьях. Можно ли вот так врываться среди ночи без особых на то причин? Что он подумает про неё? Станет ругаться, разбудит Раско. Во рту стало сухо от волнения, но Мавна всё-таки отодвинула полог и заглянула в комнату.

Смородник стоял лицом к окну, без рубахи, и алый огонёк на столе слегка освещал комнату. Блики падали на спину Смородника, и Мавна сперва испугалась: вся кожа от плеч до поясницы была изрыта глубокими уродливыми шрамами. Но она быстро вспомнила, что он говорил ей тогда, у костра райхи. Про упыря, который напал на мальчишку шестнадцать лет назад.

Наверное, услышав её шаги, Смородник повернулся. Мавна успела разглядеть, что его грудь, плечи и руки тоже покрыты шрамами: тонкими – от чужих ножей, бугристыми – от ожогов, неровными – от когтей и зубов.

– Мавна? – Он нахмурился и быстро схватил рубаху с кровати. Натянул кое-как, не оправляя. – Что случилось?

Она растерянно посмотрела на перевязь с оружием, лежащую на кровати, и на дорожный мешок с распахнутой горловиной. На столе заметила пучки трав и какие-то туески. Горло сдавило от нехорошего предчувствия.

– Ты уходишь?

Смородник сжал щепотью переносицу и тяжело вздохнул. На полу перед ним лежал нож – наверное, это стук упавшего ножа заставил Мавну прислушаться.

– Иди в постель. Спи, – буркнул Смородник.

Мавна обернулась на Раско и, задёрнув за собой полог, прошла к Смороднику. Остановилась прямо перед ним, задрав голову, чтобы видеть его глаза – в тёмной комнате беспросветно-чёрные, будто опустевшие колодцы.

– Ты правда хотел уйти, ничего не сказав?

Она говорила тихо, чтобы Раско не проснулся. Голос дрогнул от обиды.

Смородник смотрел на неё не то с неодобрением, не то с отвращением. Мавна и сама понимала: вторглась в его пространство без приглашения, растрёпанная со сна, с распущенными волосами, одетая кое-как, ещё и лицо наверняка было опухшим и сонным – теперь только разозлит сильнее. Он поднял с пола нож, отвернулся и стал с ожесточением протирать его концом рубахи.

– Я должен. – Мотнул подбородком в сторону окна и зарева от пожаров. – Хватит сидеть.

Мавна видела рану на шее – оставленную упырицей и потом прижжённую раскалённым клинком. Отчего-то здесь исцеления не случилось, и по краям тянулись неприятные тёмные кровоподтёки.

– И что ты собрался делать? – Она стиснула концы платка, затягивая туже. Хотелось ударить Смородника, чтобы он хотя бы набрался смелости посмотреть ей в лицо, а не прятаться. – Думаешь, тебя там кто-то ждёт? Тебя изгнали. Боярышник ясно сказал, что не потерпит рядом.

Смородник перестал остервенело тереть нож и быстро обернулся на Мавну – мельком приподняв верхнюю губу, будто был готов зарычать.

– Плевать, пусть не ждут. Я должен это сам себе.

Мавна слушала его отрывистый голос и холодела внутри. Это снова был тот мужчина, который стрелял в неё на болотах: резкий, грубый, с ожесточённым лицом и рваными движениями. Куда девался тот Смородник, который расслабленно по-кошачьи ложился на стойку в кабаке? Тот, к чьему тёплому боку она прижималась украдкой в амбаре? Тот, который по-дружески обнимал и подначивал Варде? Тот, который ещё утром учил её брата играть на дудочке?..

Она протянула руку и коснулась его спины. Вжала пальцы сильнее, чтобы почувствовать под рубахой рытвины страшных шрамов. Провела ладонью по напряжённым мышцам. Он замер и медленно выдохнул.

– Смородник, – тихо позвала Мавна. – Посмотри на меня. Пожалуйста.

Стиснув челюсти, он неохотно развернулся к ней. Окно подсвечивало его очертания тревожно-красным, алым сверкал огонёк на столе – шарик, подвешенный в воздухе, горящий сам по себе.

Они стояли какое-то время молча, глядя друг другу в лицо. Рука Мавны замерла, приподнятая в нерешительности.

– Сядь, – наконец бросил Смородник, с тоской полуобернувшись на окно.

Мавна сделала шаг назад и, наткнувшись на кровать, послушно села, запоздало подумав, что, наверное, лучше было бы дойти до стула.

Смородник отложил нож и присел перед Мавной: их лица оказались почти на одной высоте. Свет упал так, что Мавна разглядела тонкий шрам, тянущийся у него от виска к нижней челюсти – раньше и не замечала. Наверное, плохо смотрела. Закатав рукав, Смородник показал ей предплечье с меткой изгнанника.

– Что скажешь? Красиво?

Мавна с трудом оторвала взгляд от его лица и посмотрела на руку. Бледную кожу с выступающими венами уродовали чёрные письмена – непонятные и неправильные, будто какое-то оскорбление писали впопыхах. Раньше ей казалось, что это какой-то рваный узор, но теперь она отчётливо видела переплетающиеся незнакомые буквы. Она коснулась пальцем метки – края надписи были выпуклыми, шершавыми и будто бы горячее окружающей их кожи.

– Нет, – согласилась она. – Некрасиво.

Смородник резко опустил рукав обратно.

– Вот и я так думаю. Мне нужно избавиться от этого. И услышать, что я прощён. Не для отряда. Не для кого-то. Для самого себя.

– Но ведь только Сенница может тебя простить.

Он кивнул.

– Верно. Я должен доказать ей, что стою её прощения. Что я не убийца, а достойный чародей. Ты понимаешь? – На последних словах жёсткий голос дрогнул. Смородник сглотнул и продолжил уже мягче, и Мавну порадовала эта перемена – наконец он говорил, как живой человек. Как знакомый ей человек. – Я не смогу идти дальше, пока не закончу с этим.

Мавна с неохотой кивнула. Тяжёлые пряди рассыпались по плечам и груди. После бани от неё ещё пахло травяным мылом с бузиной, и она сама удивилась, когда поняла, что этот густой запах исходит от её сыроватых волос.

– Зачем тебе она? Зачем они все?

Смородник дёрнул уголком губы в печальной усмешке.

– Она – моя мать. Матушка. Одна из немногих, кто проявил сочувствие ко мне. Мне нужно знать, что я для неё больше не предатель. Не убийца. А прощённый сын.

Мавна не выдержала и, вытянув руку вперёд, тронула кончик косицы, заплетённой у виска. Ей давно хотелось это сделать. Волосы Смородника оказались такими же, как она и думала – жёсткими, и её пальцы стали едва заметно пахнуть дымом.