Анастасия Андрианова – Через пламя и ночь (страница 47)

– Я думаю, она и так прощает тебя. Сенница тебя любит, поверь.

Мавна не решилась говорить, что видела его тогда у ног Матушки – просящего и несчастного. Но тогда ей правда показалось, что Сенница разговаривала с ним ласково – с горечью, но не без любви.

Смородник медленно качнул головой.

– Это всё не то. Мне нужно, чтобы она сказала это при всех. Чтобы стёрла метку. Своими руками. Так же, как и нанесла. Чтобы все видели, что я прощён. Все ведь видели, как меня изгоняли.

– Зачем тебе их одобрение? – Мавна была готова тряхнуть его за плечо, но могла только возмущённо шептать. – Они никогда тебя не примут. Я слышала этого Боярышника. Если все чародеи такие, как он, то они не стоят тебя. Ты лучше их. Я это знаю.

– Мне не нужно их одобрение, – фыркнул Смородник. – Я просто хочу знать, что Матушка меня не проклинает. Я виноват перед ней, Мавна. Действительно виноват. Дивник тоже был её сыном, и я не должен был его убивать. Подраться, выбить зуб, сломать нос – да. Но не лишать жизни. – Он запнулся, подбирая слова. – Она выхаживала меня, когда я лежал с разорванной спиной. А когда меня представили в поселении, то я видел, как на меня смотрят – тощий черноволосый мальчишка-райхи среди золотокудрых удельских чародеев. Они сразу сказали, что раз я не похож на них, то никогда не стану одним из них. Но знаешь, как я старался? Знаешь, чего мне стоило учиться с ними наравне? Всё ради того, чтобы порадовать Матушку. Ту, которая ни разу не говорила, что я хуже, потому что у меня слишком чёрные глаза или горбатый нос. Ту, которая верила в меня наравне с остальными детьми. Ради неё я буду до конца доказывать, что она не зря на меня надеялась.

Мавна слышала, как его голос становится всё более сиплым, а на жёстком лице появляется непривычное выражение – просящее, тоскливое, как тогда, на крыльце Матушкиной избы.

– Они говорили ей, что я отравлю колодцы. Что нашлю мор на всё поселение. Что из-за меня дети будут плакать ночами, а женщины – терять молоко. Знаешь, кого обвинили, когда на скотном дворе сдохло несколько коз? – Смородник хрипло усмехнулся. – Конечно, мальчишку-райхи. Чёрного колдуна. Того, чья искра темна и порочна, не то что чистые алые искры других чародеев. Я никогда не обращался к нашему кровному колдовству. Никогда. Похоронил его глубоко в себе. Взращивал только искру, а она горела вспышками, будто огрызалась. Но я бы скорее умер, чем сдался.

У Мавны сжималось сердце. Ей хотелось обнять его, прижать головой к своей груди и шептать что-то ласковое, перебирая длинные волосы, чтобы он понял: не нужна ему никакая Матушка, не нужны никакие чародеи, для которых он всё равно не станет равным – даже если разобьётся насмерть.

– Тогда я останусь одна, – шепнула она бессильно. – Сначала потеряла Варде, а теперь и тебя.

– Не одна. – Смородник нащупал её руки и сжал в своих. Мавна вздрогнула: так неожиданно это было. – Ражд и Лируш пока остаются в слободе. Ты всегда можешь обратиться к ним, если вам с Раско что-то понадобится. Ты вернула своего брата, как и хотела. Завершила то, ради чего вышла из дома. Теперь и я должен завершить начатое. Я не могу отсиживаться в тепле, пока там, – он кивнул в сторону окна, – пока там упыри рвут людей, а чародеи раздувают костры. Я должен им помочь. Моя искра выросла сильной и может принести пользу. Должна принести пользу. Я не смогу сам простить себя, если останусь сейчас.

Мавна шмыгнула носом. В глазах начинало щипать.

– А если тебя убьют? Свои же. Этот проклятый Боярышник. Что тогда будет со мной?

Смородник подался чуть вперёд, протянул руку к волосам Мавны, но так и не решился дотронуться. Разглядывал её лицо, и Мавна смущённо опустила глаза. Нашёл на что смотреть, она ведь совсем некрасивая сейчас, с красными глазами и опухшим носом.

– Тогда я умру, попытавшись завершить своё дело. Это лучше, чем не пытаться вовсе.

От его упрямства под рёбрами тянуло и сжималось. Она совсем никак не сможет убедить его остаться – бесполезно говорить. Сейчас он соберёт остатки вещей, и они с Раско останутся одни. Увидятся ли когда-нибудь ещё? Мавна снова взглянула Смороднику в глаза – печальные, но горящие неистовой решимостью.

Вдруг ей подумалось: а есть ли что-то, кроме слов?..

Высвободив свои руки из горячих пальцев Смородника, она медленно обхватила его лицо ладонями и чуть подождала – не отстранится? Не стал. Провела пальцами по брови с белым пятном. С нежностью заметила: надо же, пара ресниц на этой стороне тоже были белыми, а она раньше и не видела. Опустила руку на скулу, очертила линию нижней челюсти. Смородник прерывисто выдохнул.

– Мавна…

Платок Мавны соскользнул, но она не стала хвататься и поправлять. Сидела на кровати как есть: в тонком нижнем платье, босая, с распущенными волнистыми волосами, и надеялась, что Раско не проснётся. Сердце отсчитывало глухие удары, и кровь приливала к щекам.

– Смородник, – позвала она тихо. Хотела произнести его настоящее, не чародейское имя, но не стала: вроде бы ему это не нравилось. Что ж, пускай остаётся это – любое, какое он сам захочет.

Одну ладонь она оставила у него на лице, а второй скользнула ниже – по шее, мельком проведя по часто бьющейся жилке и дальше, к выступающим ключицам. Здесь уже начинались росчерки шрамов, убегающих под рубаху. Мавне хотелось огладить каждый из них, увидеть все – чтобы он перестал прятаться и стыдливо одеваться при её появлении. Хотелось лучше рассмотреть изувеченную упыриными когтями спину и донести: если тебя не принимали чародеи, то приму я – уже принимаю…

Мавна подалась вперёд и прижалась губами к губам Смородника. Сначала думала, что он оттолкнёт её и тотчас вскочит на ноги, но он замер – всего на миг.

А потом её словно снесло огненным вихрем. Смородник запустил руки в её волосы и поцеловал: жарко, настойчиво, с такой силой и жадностью, что Мавне резко перестало хватать воздуха. Он опрокинул её на кровать, навалившись всем телом – тяжёлым, твёрдым, горячим. Мавна обхватила его за плечи, прижимаясь крепче, и целовала так, как могла и чувствовала: с нежностью и мольбой, вкладывая в каждое движение столько тепла, сколько могла отдать.

Губы Смородника не давали вдохнуть полной грудью, его руки сжимали её тело, и Мавна казалась самой себе слишком мягкой, слишком маленькой, слишком неуклюжей и бестолковой по сравнению с ним: неожиданно стремительным и сносящим с ног, как стихия. Голову заполнял горячий туман, сердце колотилось как бешеное, и хотелось снова и снова ловить его губы своими, прижиматься крепче, снять с него рубаху и чувствовать кожу обнажённой кожей.

Внезапно Смородник перекатился на бок, поднялся с кровати и встал, прижавшись лбом к стене. Его грудь тяжело вздымалась.

Мавна непонимающе села, стыдливо одёрнула платье и заправила волосы за уши. Горячий туман в голове вновь сменился звенящей тревогой. Нашарив упавший платок, она набросила его на плечо, стараясь закрыться как можно плотнее.

– Что случилось?

Она понимала, как глупо звучит. Конечно, он не собирался отступать от своих целей ради неё – нелепой деревенской дурёхи. Раз уж такая красавица, как Лунница не смогла его удержать, то куда уж Мавне…

Смородник молча мотнул головой, рассеянно провёл рукой по шее – там, где совсем недавно его гладили пальцы Мавны.

Наспех побросав травы, туески и оружие в мешок, он широким шагом вышел за полог – даже не взглянув на прощание и ничего не сказав.

– Угли хотя бы возьми, – глухо бросила Мавна.

Она пошла следом, к кровати Раско, и, покопавшись в своих вещах, достала давно остывшие угли Ражда, завёрнутые в тряпицу, и не глядя сунула в руки Смородника.

– Мавна! – позвал Раско и сел на своей постели. – Мы куда-то идём?

– Никуда мы не идём, – ответила она резко и вытерла глаза. – Спи давай.

Смородник взял свёрток – тоже не глядя на неё, так быстро, словно боялся обжечься, ненароком коснувшись её пальцев. Не оборачиваясь, прошёл к двери, на ходу мельком кивнув Раско, и вышел.

Стало так тихо, что голос Раско казался слишком громким и звонким, до головной боли.

– Куда он пошёл? Мы ему не понравились? Он больше не вернётся? А мы с ним не пойдём?

– Спи-спи, – шикнула Мавна. – Ещё ночь. Утром поговорим.

Раско повертел ещё головой и снова лёг, недовольно пыхтя.

Мавна не сразу заставила себя пошевелиться. Приятного жара в теле как не бывало: она снова казалась себе замёрзшей и неповоротливой. Доковыляв до окна, она прислонилась лбом к стеклу.

Как назло, отсюда прекрасно был виден двор, и она смотрела, как Смородник, закончив запрягать своего коня, ненадолго замер, уткнувшись лицом в гриву. Затем резким движением вскочил в седло, на котором белел козлиный череп с отломанным рогом, и кинул быстрый взгляд в сторону окна. Наверное, ему было видно лишь неясное красное свечение от огонька, который так и остался гореть на столе. Мавна задержала дыхание, и слеза скатилась по щеке.

Решительно отвернувшись, Смородник пустил коня галопом в сторону ворот.

Глава 16

Отголоски старого колдовства

Упыри лезли на поляну, бросаясь прямо в защитные костры – визжали, корчились, сгорали заживо, заполняя всё вокруг смрадным чёрным дымом, но продолжали кидаться к чародеям. Илар схватил Купаву под локти и бегом оттащил в шатёр – самый большой, что был посередине стоянки: сюда упыри доберутся в последнюю очередь, сперва им придётся продраться через костры и чародеев, выстроившихся в кольцо.