Anastasia Ponamareva – Я - Зло по Призванию (страница 13)

— Она жива, — хрипло произнес Аларик, глядя на полосу света на паркете, упирающуюся в ножку кресла. Этот идеальный порядок, эта стерильная чистота сейчас вызывали у него приступ тошноты. — Я бы почувствовал, если бы... ее не стало. Магия рода...

— Ты чувствовал, когда она пробудилась? — тихо, но с леденящей отчетливостью спросила Илэйн. Ее голос был плоским, как стертая монета, лишенная всякого тембра.

Аларик сжал кулаки под шелковым одеялом. Удар был точен и попал в самое незащищенное место.

— Это было иначе. Ее магия... она чужая. Враждебная. Она обманывает чувства, как вор отмычкой замок.

— Чужая, — повторила она, и в этом слове прозвучала не горькая полынь отчаяния, а нечто новое — горькое, неумолимое прозрение. — Или мы просто не хотели ее узнать? Не хотели видеть то, что всегда было у нас под носом?

Он резко встал, отбрасывая одеяло, и подошел к окну, распахнул ставни. Он вглядывался в дымку на горизонте, словно его воля, его могущество боевого мага могло пронзить расстояние и вернуть назад их дочь. Бесполезно. Все поисковые отряды вернулись с пустыми руками. Все их заклинания, все артефакты, настроенные на чистый поток светлой энергии, оказались слепы и беспомощны перед аномалией, которую она несла в себе.

В дверь постучали. Три отрывистых, вышколенных стука, не терпящих возражений. Капитан стражи.

— Войдите, — бросил Аларик, не оборачиваясь, чувствуя, как камень в его груди становится тяжелее.

В комнату вошел мужчина в латах, держа в руках свернутый в трубку пергамент с восковой печатью. Лицо его было маской солдафа, но в уголках глаз таилась тень непроизвольной жалости, которую Аларик ненавидел пуще открытого презрения.

— Донесение с Восточного рубежа, милорд. Срочное. От коменданта заставы «Серебряный щит».

Аларик медленно повернулся. Сердце у него провалилось куда-то в пятки, оставив за собой ледяную пустоту. Илэйн приподнялась на локте, ее пальцы впились в шелк простыни. В ее глазах не было надежды — лишь леденящее, животное ожидание удара, который она уже предчувствовала.

Он взял пергамент, сломал печать — герб с вздыбленной ланью показался ему сейчас насмешкой. Глаза пробежали по каллиграфическим строчкам. Кровь отхлынула от лица, оставив кожу серой и восковой. Он перечитал. Затем медленно, почти машинально, опустил руку с письмом, словно оно весило сто фунтов.

— Что? — одним словом, без воздуха, выдохнула Илэйн.

— В ночь на шестнадцатое, на участке заставы «Серебряный щит»... — Аларик сделал паузу, пытаясь заставить голос звучать твердо, но он предательски дрогнул. — Девушка. Примерно ее лет. На вороном коне. Прошла через барьер. — Он выдохнул приговор, и слова повисли в воздухе комнаты, холодные и острые, как осколки хрусталя. — Он... он ее не отбросил. Не сжёг. Она вошла в него... как в открытую дверь.

Илэйн не закричала. Не заплакала. Она медленно, как сомнамбула, откинула одеяло и села на кровати, ее тонкие, изящные пальцы с такой силой вцепились в шелк, что послышался тихий треск.

— Бес, — прошептала она, глядя в пустоту перед собой. — Так она его назвала. Помнишь? Ворвалась в столовую, вся взъерошенная, с сияющими глазами, пока мы завтракали с герцогом Глостерским. «Он не Лютик, папа, он Бес! Это имя достойно Повелителя Тьмы!». А мы... — ее голос сорвался, — мы сделали вид, что не слышим. Велели ей не говорить глупостей при гостях. Улыбнулись герцогу и предложили ему еще ветчины.

— Это не имеет никакого значения! — взорвался Аларик, с силой швыряя пергамент на пол, где он бесстыдно лег рядом с роскошным ковром. — Имеет значение то, что она ушла к ним! Добровольно! Она предала кровь, опозорила наш род! Глостерские на утро отозвали предложение, при дворе шепчутся, все наши союзники...

— А тебе важнее род и двор, чем твоя дочь, сбежавшая в страну, которую ты всю жизнь считал исчадием ада? — перебила его Илэйн. Ее голос был тихим, но в нем зазвенела сталь, которую Аларик не слышал много лет. — Она не изменилась, Аларик. Она наконец-то стала той, кем всегда была. А мы не хотели этого видеть. Мы отказывались слушать.

Она подняла на него взгляд, и в ее глазах, обычно таких мягких, горел странный, почти безумный огонь — всепоглощающая боль, смешанная с ужасающей, неоспоримой ясностью.

— Она в шесть лет объявила нам о своем призвании. Мы думали, это мило. Мы думали, это блажь, которая пройдет. Мы предлагали ей шелковые платья, когда она хотела свой ужасный плащ. Мы заставляли ее учить пасторальные песни, когда она хотела варить зелья в голубятне. Мы пытались выдать ее за Глостерского увальня, когда она мечтала о драконе и захвате мира. Скажи мне, Аларик, глядя на все это... кто из нас здесь настоящий злодей?

— Замолчи! Не смей так говорить! — рявкнул Аларик, отступая на шаг, будто от физического удара. — Мы давали ей все! Кров, еду, лучших учителей! Мы любили ее!

— Мы любили ту, кем хотели ее видеть! — воскликнула Илэйн, впервые за две недели подняв голос до крика, в котором стояла неподдельная, клокочущая боль. — Чистую, светлую, послушную Лавинету! А она с самого начала была Таей. И мы... мы давили ее. Каждым своим словом, каждым вздохом разочарования, каждой попыткой надеть на нее это проклятое, пастельное, «подходящее» платье! Мы сами загнали ее в угол, из которого был только один выход — бежать! И она бежала. Не к ним. ОТ нас!

Аларик отшатнулся, словно она плеснула ему в лицо кислотой. Он видел ее лицо, искаженное болью и гневом, и не мог найти возражений. В памяти, как проклятые духи, всплывали обрывки: ее бунтующий, недетски-серьезный взгляд на уроках этикета, ее гордое заявление о злодейке, ее настойчивая, раз за разом отвергаемая просьба называть ее Таей... Они всегда отмахивались. Всегда считали это дурной детской фантазией, которую нужно перерасти.

— Если... если она образумится и вернется... — начал он, пытаясь вернуться к твердой, знакомой почве долга и традиций, но его голос звучал слабо и неубедительно.

— Она не вернется, — оборвала его Илэйн с ледяной, окончательной уверенностью. — Зачем? Чтобы снова слушать, каким разочарованием и позором она является для своей семьи? Чтобы на нее снова смотрели как на брак в фамильной линии, которую теперь придется «чистить» и «исправлять»? Нет. Она нашла место, где ее дар — не проклятие, а преимущество. Где ее не будут переделывать. Где ее примут.

Она посмотрела на письмо, лежащее на полу, как на вещественное доказательство их краха.

— Она не предала нас, Аларик. Она просто перестала притворяться. А мы... мы слишком поздно разглядели, кого на самом деле растили все эти годы. Мы были слепы. Слепы и глухи.

Аларик молчал. Гнев его иссяк, сгорел в горниле ее слов, оставив после себя лишь леденящую, всепоглощающую пустоту. Он смотрел на свою жену, на ее лицо, с которого наконец-то спала маска безупречной светской дамы, и видел там то же опустошение, что и в себе. Но в ее опустошении была горькая, страшная правда, а в его — лишь прах от рухнувших иллюзий и осыпавшейся репутации.

Он подошел к окну и снова уставился в тот слишком яркий, слишком откровенный свет. Теперь он понимал. Это был не свет надежды. Это был свет, в котором не было места теням. А их дочь... их дочь всегда была тенью, которую они тщетно пытались осветить, выжечь, перекрасить. Они пытались навязать ей свою палитру, а она, в конце концов, просто ушла в свою естественную среду — в ту самую тьму, которую они так презирали и которой так боялись.

— Что же мы наделали? — на этот раз это был не гневный упрек судьбе, а тихий, беспощадный шепот, обращенный к самому себе. Вопрос, на который не было и не могло быть ответа.

Но ответа, как и их дочери в этих ослепительно-белых стенах, не последовало. Только безмолвие. И два сломленных человека, запертых в их идеальной, безупречной, абсолютно пустой и бессмысленной крепости.

Вкладка 12

Глава 12.

Тяжёлый, как сироп, воздух Неорона за неделю пути перестал быть экзотикой и стал просто воздухом, которым она дышала. Её лёгкие, к удивлению Таи, адаптировались к этой гремучей смеси серы, озона и сладковатой гнили. Теперь она могла с закрытыми глазами отличить запах «Скорбного вереска» (пахнет пригорелым волосом и тоской) от аромата «Багрового плауна» (напоминает мед, смешанный с ржавым железом). Но её магия — нет. Она оставалась диким, непокорным зверем, запертым в её уставшем теле.

Дорога, если её можно было так назвать, вела через Бесплодные Хребты — нагромождение чёрных, острых скал, будто великан в припадке ярости разбросал осколки обсидиана. Карта, добытая у контрабандистов, была скупа на детали, словно рисовал её человек, торопящийся поскорее сбежать из этого гиблого места. Ни источников воды, ни намёков на безопасные тропы. Бес был её главным спасением, а Сейт — её глазами, ушами и личным скептиком. Но даже с их помощью каждый день превращался в изнурительную борьбу. Воду приходилось выжимать, словно губку, из мясистых, отвратительно слизких стеблей, а еду — добывать с риском для жизни, что в мире, где даже мох мог тебя укусить, было непростой задачей.

Именно отчаянный, сводящий с ума голод и привёл её к первому настоящему столкновению.

Она нашла небольшую пещеру, чтобы переждать порывы ветра, несущего едкий пепел, от которого слезились глаза. Внутри пахло мокрой шерстью, старыми костями и свежей опасностью. И это было не прошлое. Из темноты, словно из самой тьмы, материализовались три пары голодных, фосфоресцирующих sickly-жёлтым глаз. Варги. Помесь волка, ящерицы и плохого настроения, покрытая колючей щетиной и вооруженная клыками, способными перекусить лошадиную ногу.