Anastasia Ponamareva – Спираль. Пробуждение Тьмы (страница 29)

— Бренн, — снова зашептал Кай. — Из Города Руин у Подножия Вулкана. Там «ТрастПроект» шахту проклятую открывал… магма прорвалась, город погиб за ночь. Он один из-под развалин вылез… с этим. — Кивок на перебинтованную руку. — Говорит, тварь магматическая схватила. Отбился. Кулаком. И ножом.

Максим кивнул, отламывая кусок хлеба. Чёрствый, как камень.

В центре зала гудела «серебряная посредственность». Максим ловил обрывки фраз, взгляды, брошенные в их сторону.

— …Петров. Болотник. Говорят, вчера его Тьма чуть Зориана не сожрала… Чёрное пятно на пергаменте, стилос расплавился… — шептала девушка с жетоном Иллюзионистов. Её глаза бегали по сторонам, ловя каждое движение. Кай поймал взгляд Максима и едва слышно пояснил: «Мира. Тихая, но слух — как у летучей мыши».

— …Фрея. Спит с призраками мороза. Холодная как труп… — судорожно сглотнул парень с жетоном Трансмутации.

— …Болотники… тьфу. Петров, Верн… Блох приволокли. Опасно рядом — баллы снимут за заразу… — ворчал коренастый парень с жетоном Боевой Магии, старательно отодвигаясь от их стола. «Горн, — шепнул Кай. — Сам из предместий Руин Забвения, но боится к низшим примкнуть, как чумы. Надо жаловаться Борку».

У окна, где свет был чуть ярче, расположилась «золотая свора». Максим старался не смотреть в их сторону, но взгляд сам цеплялся за детали.

Парень с идеальной осанкой, в мантии из тёмно-синего бархата. Платиновый жетон Начертателей сверкал холодным блеском. Лицо правильное, холодное, с глазами цвета ледяной воды. Он медленно помешивал ложкой в миске, явно не собираясь есть.

— Торин Дартмор, — прошелестел Кай. — Наследник клана. Их «Дартмор Индастриз» пол-Академии снабжает артефактными компонентами.

Рядом с ним — девушка с изумрудными глазами. Платиновый жетон Артефактоведения. На губах играла утончённая улыбка, сладкая и ядовитая.

— Лисса Эльбридж, — продолжал Кай. — Из Торгового Консорциума. Их сюда не за знаниями прислали, а связи ковать. Или от скандала подальше — говорят, они конкурента отравили.

Напротив них — грузный, краснолицый парень с золотым жетоном Боевой Магии. Громко чавкал. Рядом — худощавый, с маслянистой улыбкой и бегающими глазами.

— Кельвин Роквуд, — шепнул Кай. — А это Арло, его подхалим. И, кажется, шпион Эльбриджей.

Чуть поодаль сидела ещё одна — холодная, отстранённая, с безупречной кожей и светлыми волосами, собранными в тугой узел. Почти не ела. Её взгляд упал на Фрею, и Максим увидел, как дёрнулись уголки её губ.

— Элвира Фрост, — голос Кая дрогнул. — Боится Фреи. Говорят, та заморозила наставника насмерть… до хруста.

В этот момент Торин Дартмор едва повернул голову. Его холодные, безжизненные глаза встретились с глазами Максима. Максим тут же опустил взгляд, изображая покорность, но успел уловить в том взгляде искру холодного интереса и… предвкушения. Охотник, увидевший новую, странную дичь.

— Взгляните, Лисса, на утреннее варварство, — донёсся до него ровный, безэмоциональный голос. — Прямо как зверинец перед кормлением. Особенно тот, со шрамами… Болотная экзотика. Надеюсь, его Тьма не заразна? Это ведь минус балл за антисанитарию, не так ли?

Лисса рассмеялась — сладко и ядовито:

— Торин, милый, не трать изящество на… органику. Пусть себе жуют свою похлёбку безнадёги.

Кельвин Роквуд грохнул кулаком по столу:

— Удобрение! Точно! Пусть Зориан компостирует! Нам бы их в Стоки на разведку!

Максим сжал челюсти. Тьма внутри шевельнулась, но перстень сдавил палец ледяной болью. Не сейчас. Ты — Лёха. Слабый. Терпи.

— А вот эти… — он едва заметно мотнул головой в сторону «золотой своры», обращаясь к Каю, — …они пострашнее любой твари. Не клыками — баллами загрызут. Насмешкой в спину. Тут главное — не высовываться и не дать себя съесть с потрохами.

Он ткнул ложкой в похлёбку, где плавали серые комки.

— А это… испытание желудка. Пройдём. На худой конец, Шипяга поделится жуком.

Кай криво усмехнулся. Фрея — слабый огонёк понимания мелькнул в её ледяных глазах. Бренн хрипло рассмеялся:

— Желудок? У меня после крысиных похлёбок в Руинах — это торт имени королевы! Не смотри, не нюхай. Жуй.

Он откусил огромный кусок хлеба с хрустом, бросив вызывающий взгляд в сторону Кельвина. Тот лишь громко фыркнул, плюнул под стол и отвернулся.

Максим ел. Механически. Не чувствуя вкуса. В голове крутилось одно: «Четырнадцать часов. Чёрное Зеркало. Я должен пройти».

Возвращение. Записка от Борка: Угроза и Предупреждение.

Путь обратно в подвал был ещё тяжелее. Сытости не прибавилось, лишь тяжесть в желудке от скудной, некачественной еды и горечь от увиденной социальной ямы. Максим чувствовал себя как выжатый лимон. Ему отчаянно нужна была тишина каморки, чтобы подготовиться к «Чёрному Зеркалу», натянуть узду на Тьму до звона в ушах. Кай что-то лопотал о слухах про преподавателя Тьмы, но Максим почти не слышал. Шипяга ворчал в капюшоне о скудости меню.

Из-под двери комнаты 13 торчал грязный, мятый клочок грубого пергамента. Максим поднял его. Почерк Борка был корявым, злым, словно выцарапанным когтями. Чернила — бурые, густые, как запёкшаяся кровь, с кляксами и подтёками. Пахло от бумаги плесенью и чем-то звериным. Он развернул.

Петров. Койка у Склепа. «Чёрное Зеркало» — Четырнадцать Часов. ТОЧНО. Подвал Тьмы (Чёрный Уровень. Ищи Статую Плачущего Ангела — фонарь её тусклый, да и то редко). Опаздываешь — минус балл. И холодные объятия на разминку (не мои, чужие — пострашнее будут). Порчешь Зеркало — вылетишь в Стоки. Навечно. Там твои болотные братья скучают. И ждут. ПАХНЕШЬ СТРАННО. КАК ЗАЛЕЖАЛОЕ ПРОКЛЯТИЕ И ПЕРЕГРЕТЫЙ СКЛЕП. НЕ СВЕТИСЬ ТАМ. НИЧЕМ. А ТО СГОРИШЬ КАК МОТЫЛЁК НА СВЕЧЕ ИНКВИЗИТОРА. ШАНСОВ — НОЛЬ. СЛЫШИШЬ? НОЛЬ. Борк. Кастелян (тот, что тебя пока терпит).

Максим сжал бумагу так, что она хрустнула, готовясь расползтись. «Пахнешь странно… залежалое проклятие…» Гоблин не просто чуял — он знал. Но не сдавал. Почему? Страх перед той силой, что скрывалась под маской «Лёхи»? Непонимание природы Наследника? Или хитрый расчёт — пусть «болотник» сам сломает шею в «Зеркале», а Борк потом пожалуется, получив свои баллы за бдительность? «Плачущий Ангел с тусклым фонарём» звучал зловеще и многообещающе одновременно. Тьма внутри заурчала глубже, откликаясь на вызов. Перстень сжался ледяной удавкой, напоминая о цене ошибки.

Шипяга взобрался на записку, постукивая лапкой по бурым кляксам.

— Ох, хозяин… Персональное приглашение на танец с Бездной! — проскрипел он с пародийным ужасом, но в его множественных глазах светился азарт. — И наш милый кастелян так заботливо предупреждает: «Не светись, сгоришь!». Трогательно! Прямо как сказки на ночь: «Не ходи, Иванушка, в подвал, там Бабайка!». — Паук потер лапки с характерным скрипом. — Ну что, на встречу с привидениями? Надеюсь, там хоть пауки-призраки водятся? Прозрачные, холодные, с чувством юмора? А то тут одни унылые двуногие, вонючие гоблины и стены, на которых даже плесень зевает!

Максим взглянул на чёрный жетон Тьмы, лежащий на столе. Матовый, тяжёлый, холодный, как обломок ночи. Он казался живым, пульсирующим в такт его собственному сердцу. До Бездны Зеркала — часы.

Он сел на скрипучую койку, закрыл глаза, откинувшись на холодную каменную стену. Мысленные баррикады росли, стальные и ледяные. Узда на Тьму натягивалась до звона в ушах, до боли в висках. Образы кошмарного сна — камни, шепчущие на забытых языках, — сплетались с ожидаемой, манящей и пугающей чернотой Зеркала. Тьма билась о ледяные стены перстня, голодная, оскорблённая, готовая на всё.

«Лёха Петров» должен уцелеть. Академия раскрывает карты. Ставки: маска, истинная сила, путь домой. Первый настоящий экзамен — в подвале, за чёрной гладью.

Максим боялся не мощи Зеркала, а того, что оно заставит увидеть. Грань, где кончается неудачник Лёха и начинается Наследник Весняны. Кто кого поглотит? Где грань между контролем и одержимостью?

Ответа не было. Только чернота жетона, впитывающая свет. Только холод перстня, сжимающего палец. Только скрежет за стеной — медленный, ритмичный, как сердцебиение того, кто ждал.

«Четырнадцать часов. Чёрное Зеркало. Я готов».

Он не был готов. Но выбора не было.

Проходя мимо зарешеченного входа в склеп, он на мгновение замедлил шаг. Из темноты тянуло холодом и сладковатым тлением. Скрежет стих. Словно тот, кто там был, затаился. Ждал.

«Не сейчас, — сказал он себе. — После Зеркала. Если выживу».

Шипяга в капюшоне зашипел:

— Мудро. Не буди лихо, пока оно тихо. Особенно если это лихо — твой сосед по общежитию.

Максим усмехнулся. Горько, цинично. Как всегда.

Шипяга щёлкнул челюстями прямо у его уха:

— Не трусь! Если что, выдерну за ногу! Или… хотя бы перекушу, пока твою душу другие не растащили. Шучу! Наверное… Главное — не забывай, кто тут главный паук. И помни совет Борка: не светись. Ну, или светись так, чтобы все они ослепли от зависти… перед тем как сгорят. Ха!

Максим погасил слабый светильник. Темнота комнаты 13 сомкнулась над ним, густая, тяжкая, как болотная жижа. Снаружи донёсся глухой, протяжный удар колокола — отбой. Где-то рядом в стене скребло — настойчиво, методично.

Он закрыл глаза. И где-то далеко, в другом мире, в другом времени, Мила, наверное, уже проснулась. Или ещё спит. Он не знал. Zнал только одно: он должен пройти это. Ради неё. Ради Анны. Ради того, чтобы вернуться.