Anastasia Ponamareva – Спираль. Пробуждение Тьмы (страница 31)

— Фрея. Ледяной Перевал. Проснулась в руинах сторожки. Одиннадцать зим. Наставник замёрз. На глазах. От твоего холода. — Голос Зориана не изменился, не стал мягче или жестче. Он констатировал факт, как погоду. — Сила — чистая. Холод. Абсолют. Но ты… боишься её. Как он боялся тебя в последний миг. Страх — трещина. В тебе. В силе. Растёт. Разъедает. Как ржавчина. Скоро сломаешься сама. И замёрзнешь. Навечно. Следующий.

Фрея не вздрогнула. Она медленно повернула голову к Зеркалу. Ледяные глаза встретились с чёрной пустотой. На миг в них вспыхнуло что-то — боль? Признание? Ярость? — но тут же погасло, заменяясь пустотой глубже зеркальной. Её губы шевельнулись, но ничего не произнесли. Она сжала кулаки так, что кровь выступила сквозь бледную кожу на костяшках. Холод от неё на секунду усилился взрывом, иней закружился вихрем, затянув тонкой корочкой пол вокруг. Потом она выдохнула белым облачком, повернулась и пошла к выходу, плечи напряжённо выпрямлены, шаг механически ровный. Дверь бесшумно закрылась за ней.

Максим остался один с Зеркалом. Давление Тьмы стало невыносимым. Она рвалась наружу, чуя зов родной стихии. Перстень сжимал палец как тиски, ледяная боль простреливала до плеча. «Лёха Петров» чувствовал, как его маска трещит по швам. Образ дома померк, затопленный чёрной волной. Он сделал шаг вперёд, к пульсирующей черноте.

Голос Зориана раздался сразу, не давая передышки. Ровный. Холодный. Безликий.

— Алексей Петров. Болота Забытых Слёз. Проснулся… где? — Пауза. Тяжёлая. Знающая. Тьма в комнате сгустилась, фиолетовое сияние Зеркала замерло, ожидая. — Не в болоте. Не в руинах. — Ещё пауза. Сталь в голосе. — В хижине. У края миров. У ног Весняны. Старой Змеи. Правда, Наследник?

Слова ударили как молот по солнечному сплетению. Максим вздрогнул, его контроль дал опасную трещину. Тьма взвыла триумфально, вырываясь сквозь брешь, тонкой струйкой чёрного тумана из его правой руки. Она потянулась к Зеркалу, жадно, как щупальце. Перстень загорелся ледяным белым светом, сжимая, возвращая утечку. Боль пронзила руку. Он застонал сквозь стиснутые зубы.

— Сила… — продолжил Зориан, не обращая внимания на его состояние, как будто констатируя очевидное. — Не твоя. Чужая. Старая. Проклятая. Ядовитая. Ты — сосуд. Треснувший. Течёт. — Пауза. Более длинная. Словно оценивая. — Контроль… неплох. Для дичка. Но маска… тонка. — Внезапно голос стал ещё холоднее, ещё острее. — Зачем пришёл? Домой? Сквозь Зеркала?

Чёрная поверхность Зеркала вздыбилась, заклубилась, и в ней мелькнули образы — неясные, искажённые, но узнаваемые: Анна, плачущая над рисунком Милы; Мила, рисующая Максима в аду; капитан Сорокин с осколком столба; ржавый «Опель» на штрафстоянке. Тьма внутри Максима взревела в узнавании, рванулась к изображениям, как к цели.

— Они… твой якорь? Или приманка? Тьма хочет их. Чувствует связь. Сквозь миры. — Голос стал тише, но ещё опаснее. — Отпусти её — сожрёшь их. Душой. Силой. Отчаянием. Удержишь… сломаешься сам. И всё равно сожрёшь. Проклятие Весняны не обмануть. Ты обречён. Наследник.

— НЕТ! — крик сорвался из груди Максима, дикий, хриплый, полный ярости и ужаса. Он шагнул к Зеркалу, не думая, подняв руку с перстнем, пытаясь закрыть ею страшные образы. Тьма взревела, ударила в барьер перстня, пытаясь прорваться к Зеркалу. Боль пронзила мозг. Чёрный туман заклубился вокруг его руки, борясь с белым сиянием перстня. Маска «Лёхи» рассыпалась. В глазах полыхнула фиолетовая искра Наследника, холодная ярость Весняны. Он замер, шатаясь, на грани провала.

Зеркало вздыбилось волной, из чёрной жижи вырвался тонкий щупальцеподобный язык Тьмы и схватил его за поднятую руку, чуть ниже перстня. Прикосновение было как удар электрошокера из жидкого азота — боль, холод, паралич. Максим вскрикнул, пытаясь отдернуть руку, но щупальце держало мёртвой хваткой, высасывая силу, тяня к себе.

— Обречён, — прозвучало финальным приговором со всех сторон. — Но… любопытен. Узда крепка. Пока. Не сгорел. Не разбился. Минус балл… за потерю контроля.

Щупальце отпустило. Максим рухнул на колени, хватая ртом воздух, трясясь всем телом, сжимая онемевшую руку с ледяным ожогом и тёмным синяком вокруг запястья, где схватило щупальце. Тьма внутри отступила, притихшая, но не побеждённая, насытившись минутным контактом с Зеркалом.

— Прошёл. Пока. Следующее испытание… скоро. Не опоздай. И помни: они видят тебя. Через трещину в твоей маске. Через твою проклятую кровь.

Дверь бесшумно открылась в стене. Фиолетовый свет Зеркала померк, чёрная жижа успокоилась, став просто мрачной поверхностью.

Максим поднялся, шатаясь. Рука горела ледяной болью. В ушах звенело. Слова Зориана звучали эхом: Они видят тебя. Через трещину… Через проклятую кровь. Образ Анны и Милы всплыл перед глазами, но теперь он был омрачён страхом не за себя, а за них. Он шагнул к выходу, не оглядываясь на Чёрное Зеркало, чувствуя его тяжёлый, знающий взгляд у себя в спине. Битва только началась. И враг знал его самое больное место.

Коридоры Мрака. Бегство Наследника.

Дверь за Максимом бесшумно сомкнулась, словно веко гигантской твари, отсекая последние фиолетовые отблески Зеркала. Он очутился не в знакомом тупике у Плачущего Ангела, а в совершенно ином ответвлении подземного лабиринта. Густая, почти осязаемая тьма, тяжёлая как мокрая шерсть, вновь обволокла его. Лишь редкие, умирающие светильники-головастики, вмурованные в стены на неровных интервалах, бросали жалкие, дрожащие жёлтые лужицы света на чёрные, покрытые влажным блеском камни. Холод пустоты сменился привычным подвальным сырым холодом, пропитанным запахом плесени, камня и чего-то металлического, словно старая кровь. Но это не принесло облегчения. Ледяная боль в запястье, где схватило щупальце, пульсировала в такт сердцу, как вбитый гвоздь изо льда. Тёмный синяк, уже проступивший сине-багровым пятном, казался клеймом, выжженным проклятием, меткой для Теней. Слова Зориана резали мозг ледяными осколками: «Они видят тебя. Через трещину… Через проклятую кровь».

Он не мог позволить никому увидеть себя сейчас. Не в таком состоянии. Не с этой смертельной бледностью, проступающей сквозь грязь, не с диким блеском в глазах, где ещё тлели фиолетовые искры Наследника, не с едва сдерживаемой Тьмой, которая, насытившись минутным контактом с Зеркалом, дремала, но не утихла, тяжёлым, вязким углем под грудью, шевелясь при каждом резком звуке. Маска «Лёхи Петрова» висела лоскутами на израненной психике. Любой внимательный взгляд — рассеянного студента, а тем более пронзительного наставника — мог увидеть трещину, разглядеть монстра под кожей.

Он прижался спиной к шершавой, холодной стене, впиваясь лопатками в неровности камня, затаив дыхание до боли в лёгких. Где-то впереди, за поворотом, раздались сдавленные смешки, шаркающие шаги и звон стеклянного флакона о камень — небольшая группа студентов, вероятно, возвращалась с алхимической практики или просто искала укромный уголок. Сердце колотилось, как пойманная птица, громко отдаваясь в тишине собственного черепа. Он отшатнулся в глубокую нишу, где тьма была абсолютной, как в могиле, сливаясь с чёрной тканью робы. Шипяга в капюшоне сжался в комок, замер, его обычная дрожь сменилась окаменевшим ужасом.

— …а этот Бренн, видел? Вылетел как пробка из бутылки шампанского, весь багровый! — донёсся молодой, слегка гнусавый голос. — Рука аж дёргалась, чуть Фрею не зацепил.

— Зеркало его, похоже, по кочкам проехало… — хихикнул другой, более низкий. — Говорят, он того… с «Огненного Дна». Там и мозги-то запекаются.

— Тише, идиоты! — резко оборвал третий, женский, голос с металлическим оттенком. — Здесь не место болтать. Чувствуете? Холодок неестественный… И тени… движутся не так. Словно кто-то слишком тихо дышит рядом.

Шаги замедлились. Максим вжался в камень, внутренне сжимаясь в ледяной ком. Тени лишние… Дышит рядом… Тьма внутри шевельнулась, почуяв внимание, потянулась к источнику звука, к живым существам. Перстень на пальце сжался ледяным обручем, выжигая плоть, напоминая о цене потери контроля. Он сосредоточился на образе Анны, на тепле её руки на лбу, на смехе Милы — крошечном, хрупком островке света в океане мрака. Дом. Тепло. Свет. Он вцепился в этот образ зубами воли.

— Паранойя у тебя, Лис, — проворчал низкий голос, но звук шагов стал осторожнее. — Идём, здесь действительно душно. И пахнет… странно. Кисло.

Шаги удалились, неуверенно, с паузами. Максим выждал долгую минуту, пока эхо последнего шага не растворилось в гулкой тишине лабиринта, прежде чем выскользнуть из ниши, как призрак из склепа. Он двигался как тень, крадучись на полусогнутых ногах, используя каждый выступ стены, каждую колонну с облупившейся штукатуркой, каждый островок мрака между умирающими светильниками. Слух напряжён до предела, ловя малейший звук — скрип ржавой петли где-то вверху, дальний возглас, шорох крысы в мусоре, сдавленный стон из-за закрытой двери. Зрение, обострённое адреналином и Тьмой, пробивало сумрак, выискивая силуэты впереди, отсветы огня под дверями кабинетов наставников, движение в боковых проходах.

Путь наверх, в относительную безопасность студенческих корпусов «Кривого Шпиля», казался бесконечным пыточным маршрутом. Он избегал широких, прямых галерей, где было негде спрятаться, как на ладони, выбирая узкие сервисные коридоры, заваленные ящиками с потрескавшимися рунами и трухлявой тарой, и забытые лестницы, отмеченные на впитанной за неделю карте замка как «Запасные. Не освещены». Влажный камень стен цеплялся за рукава робы, оставляя тёмные мокрые полосы. Липкая, маслянистая субстанция на полу чавкала под толстыми подошвами, издавая противный запах гниющих водорослей. Он глушил звук, ставя ногу с кошачьей осторожностью: пятка, потом носок, перенося вес плавно.