Anastasia Ponamareva – Спираль. Пробуждение Тьмы (страница 33)

Шипяга вывалился из капюшона, как перезревший, ядовитый плод, и шлёпнулся на влажный, покрытый тонкой пленкой слизи камень пола. Его хитиновое брюшко тускло поблёскивало в слабом свете. Восемь глаз, крошечные чёрные бусины, пристально уставились на синюшный витраж на запястье Максима.

— Ох, хозяин, — проскрипел он с преувеличенным, театральным ужасом, осторожно постукивая одной лапкой по краю багрового пятна. Звук был сухим, как стук кости о камень. — Новый аксессуар? Модный цвет «синяк после интимной встречи с потусторонним щупальцем»! Очень идёт к твоему… авантюрному облику. Дополняет шрамы и общий антураж «выжил, но еле». — Паук приподнялся, втягивая воздух расширенными сенсорами на головогруди. — И запах! Букет! Отчаяние высшей пробы с нотами свежего озона и… подгоревшей плоти? Исключительно! Хотя, — добавил он задумчиво, поворачивая голову к стене, за которой послышалось глухое, протяжное шуршание, словно что-то тяжёлое и сухое волокли по камням склепа, — …соседи, кажется, тоже оценили. Возбудились. Чуют свеженькую боль. Как стервятники падаль.

Максим не ответил. Он прижал больное запястье ко лбу, пытаясь заглушить пульсирующую ломоту холодом камня, но камень был теплее, чем его собственная кожа. Слова паука врезались в сознание, абсурдные и жутко точные. Да. Именно это ему и предложили. Сунуть голову в пасть спящему дракону. И надеяться, что научится чистить ему зубы до того, как он чихнёт.

— Учитель… — выдохнул он хрипло, глядя в потолок, где в паутине, похожей на засаленную вуаль, копошились настоящие пауки размером с ноготь. Их множественные глазки тускло поблёскивали в полумраке. — Зориан. Он собирается… учить. Контролю. Добровольно. — Последнее слово прозвучало как горькая, сдавленная насмешка над самим собой, эхом раскатившись в гнетущей тишине каморы.

— Учить? — Шипяга фыркнул, издав звук, похожий на шипение проколотой камеры. Он поднялся на все восемь лап и начал нервно метаться по холодному полу, как заводная, многоногая игрушка на льду. — Контролю? Добровольно? Ага, конечно! Прямо как крысу добровольно учат плавать, бросая в ведро с кислотой! Или как ведьму добровольно учат щедрости, отрубая руки и крича «Держи сдачу!» Ох, хозяин, я же чувствовал его сущность! Этот тип с зеркала… он пахнет не просто ледяным циником. Он пахнет педантом с бензопилой и учебником по анатомии! А теперь, дорогой ученик, добровольно подставь палец под вращающуюся цепь, чтобы наглядно ощутить важность концентрации и скоростного заживления! Практика — лучший учитель! Ха! — Паук вдруг замер у самой стены, прижавшись к шершавому камню, за которым раздался особенно громкий скрежет, словно когти царапали плиту. — Хотя… — добавил он задумчиво, голос стал тише, интригующе. — …может, нам с соседями договориться? Миротворческая инициатива? Они там скребут — мы тут пошутим. Обменяемся любезностями. Я им пару лишних лапок в жертву дружбы — они тебе пару веков накопленной склепной мудрости подарят. Всё равно Зориан тебя до костей обдерёт, как липку, выжимая добровольный контроль. Сэкономишь на учебниках и болеутоляющем. Что скажешь? Я щёлкну — они, глядишь, ответят стуком? Морзянка мертвецов! Романтика!

Мысль о учении Зориана вызвала новую волну дрожи, пробежавшую по спине Максима. Он сжал кулаки здоровой рукой, впиваясь ногтями в ладонь — старая, проверенная привычка, якорь реальности в этом море безумия. Капли крови, тёмные как смола в тусклом свете, выступили и упали на серый камень с тихим плюхом. Боль была ясной, конкретной, отвлекающей от метафизического кошмара, нависшего над ним.

— Смотри-ка! — обрадовался Шипяга, мгновенно забыв про соседей и подползая к каплям. Его хелицеры щёлкнули в предвкушении. — Жертвоприношение! Уже начал готовиться к урокам! Практичный подход! Зориан оценит твою инициативность! Петров, вы уже принесли топливо? Отлично. Экономия времени. Переходим к практической части: как удержать собственную душу, пока тебя режут на куски. — Паук потянулся к крови. — Дозволено? Языком слижу, не пропадать же добру! Практика гигиены и экономии! Одобрено педантами!

Максим махнул здоровой рукой, отшвырнув его в сторону несильно, но решительно.

— Заткнись на пять минут, — прохрипел он без настоящей злобы, лишь с бездонной усталостью. — Или я добровольно использую тебя как живую пробку для той щели, откуда доносится скрежет. Опыт по герметизации склепов. Зориан, возможно, поставит плюс за креативность.

— О, угрозы с элементами инженерной мысли! — Шипяга покатился по полу, притворно визжа, но быстро вскочил на лапки. — Уже перенимаешь методы Мастера! Первые успехи! Горжусь, как родной паучий папаша! Скоро будешь шутить про расчленёнку с таким же ледяным апломбом, как он про твою неизбежную обречённость! — Он встряхнулся с преувеличенным достоинством, пыль слетела с его хитина. — Ладно, ладно. Не буду мешать твоему… предсмертному медитированию или составлению завещания. Пойду проведаю паутину у вентиляционной решётки. Может, соседи через щели что-нибудь вкусненькое закинули. Кусочек столетнего фаланга… Ммм, деликатес с хрустом! Как твоя похлёбка безнадёги в столовой, только с благородным затхлым душком веков! Настоящая кухня Кривого Шпиля!

Паук юркнул в тёмный угол, к забитой паутиной и ржавчиной вентиляционной решётке в полу, ведущей в ещё более глубокие подземелья. Максим остался один с пульсирующей болью в запястье, гнетущим страхом перед завтрашним днём, абсурдным эхом паучьих шуток в голове и нарастающим гулом в ушах. Чёрный юмор Шипяги был как грубый, жгучий бальзам — не лечил, но не давал окончательно захлебнуться в отчаянии. Он понял главное: выживание в Академии Нексус требовало не только силы духа и магического контроля, но и извращённого, циничного чувства самоиронии. Иначе Зориан сожрёт тебя заживо одним лишь ледяным взглядом.

Тишину разорвал стук в дверь. Не просто стук. Три отрывистых, металлических удара, звонких как выстрелы в гробовой тишине, отражающиеся эхом от голых каменных стен. Сухие, не терпящие возражений. Точно не Кай. Скорее молоток судьбы по крышке гроба.

Максим вскочил так резко, что кровь ударила в виски, мир поплыл перед глазами. Сердце замерло, затем забилось с бешеной, болезненной силой, громко в сдавленной тишине каморы, заглушая даже скрежет из-за стены. Тьма внутри вздыбилась, привлечённая его паникой, фиолетовые искры заполыхали в глубине глаз, освещая изнутри тревожным, нечеловеческим светом. Перстень впился в палец ледяной иглой, пытаясь сдержать прорыв. Контроль! Добровольно! Сейчас! Или сгоришь тут же, на пороге!

— Открой. — Донеслось из-за двери. Голос был низким, ровным, абсолютно узнаваемым, не громким, но прорезающим толщу дерева и камень. Зориан. Не завтра. Не через час. Сейчас.

Бензопила завелась раньше срока, мелькнула идиотская, но ужасно точная мысль, продиктованная паучьим юмором. Максим сглотнул ком страха, содрогаясь, с силой протёр лицо здоровой рукой, стараясь стереть с него следы паники, липкий пот и приглушить фиолетовый блеск в глазах. Сделал шаг к двери, нога подкосилась, он едва не рухнул, грубо опершись о холодную, шершавую каменную стену. «Лёха Петров, Лёха Петров… испуганный болотный дичок, испуганный болотный дичок…» — твердил он про себя как заклинание, отчаянно натягивая рваную маску неудачника, напуганного грозным наставником Тьмы. Пахнуть надо страхом и потом, а не озоном и древним проклятьем!

Он рванул тяжёлую железную щеколду. Дверь скрипнула, огрызаясь, открылась на узкую щель, впуская полоску ещё более густого коридорного мрака.

Зориан стоял в низком коридорном полумраке, как воплощение самой тишины и холода, вытесанное из ночи. Его высокая, худощавая фигура в безупречно чёрной, лишённой каких-либо украшений или нашивок мантии казалась неподвижной и вечной. Ткань поглощала свет, как чёрная дыра. Лицо — узкое, аскетичное, с резкими скулами, глубокими тенями под сводами бровей и тонкими, бесцветными губами — было непроницаемой маской смерти. Но глаза… Глаза были не чёрными, а глубокими, тёмно-синими, как бездонные омуты в толще тысячелетнего ледника. Они схватили Максима в прицел сразу же, пронзив насквозь сквозь щель, игнорируя грубую робу, налипшую грязь, искусственные шрамы. Взгляд скользнул по дрожащим рукам, задержался на невольном движении, которым Максим попытался прикрыть багровый синяк-ожог на запястье, затем поднялся к лицу, ловя и фиксируя малейший отблеск фиолетового в глубине зрачков. Никакой оценки, ни осуждения, ни любопытства, ни даже привычной ледяной насмешки. Только холодная, безжалостная констатация факта, точь-в-точь как у Чёрного Зеркала. Он видел всё: слабость, боль, страх, борьбу, фиолетовую искру Наследника. И это не вызывало в нём ничего.

Пауза повисла тяжелее свинцовой плиты, придавив воздух. Воздух застыл, став вязким и ледяным. Даже вечный скрежет из склепа затих, будто само пространство прислушивалось.

— Умыться. Перевязать. — Слова Зориана упали отдельными льдинками, не требующими и не ожидающими обсуждения. Он не спрашивал, как прошёл экзамен. Он видел. Видел всё. — Утром. Шесть часов. Точно. Чёрный Зал Тренировок. Подвал Тьмы, сектор «Граница». Координаты на карте в твоей голове уже есть. — Он сделал микроскопическую, едва уловимую паузу, его взгляд ещё раз, медленно, скользнул по пульсирующему синяку, потом снова впился в глаза Максима, будто взвешивая ресурс. — Принеси боль. Принеси страх. Принеси гнев. Энергию. Топливо. Без него — только боль. Пустая. Бесполезная. Как в Зеркале. Трата моего времени. Минус балл за каждую пропущенную минуту. Начинаем с шести.