Anastasia Ponamareva – Спираль. Пробуждение Тьмы (страница 28)

— Кто ты? — спросил он мысленно, в темноту.

Шёпот стих. Только скрежет — медленный, затихающий. И холод, волнами идущий от стены.

«Завтра, — подумал Максим. — Завтра я узнаю, что там. А пока — спать».

Но сон не шёл.

518 дней пути. Комната 13. Два жетона на столе: Серебро Начертателей. Чернота Тьмы. Завтра — Чёрное Зеркало.

«Там решится, выживешь ли ты до завтра».

Чёрный жетон на столе, казалось, впитывал остатки света. Там не будет снисхождения. Там его Тьма — не слабость, а суть. И скрыть её будет невозможно.

Он погасил слабый светильник. Темнота комнаты 13 сомкнулась над ним, густая, тяжкая, как болотная жижа. Снаружи донёсся глухой, протяжный удар колокола — отбой. Где-то рядом в стене скребло — настойчиво, методично.

Шипяга зашипел что-то успокаивающее и зловещее одновременно.

Вкладка 19

Глава 19. Каменный Завтрак, Шёпот Склепа и Юмор Висельника

519-й день. Утро перед Чёрным Зеркалом.

Вчера он прошёл Галерею Пределов. Начертательная Магия. Мастер Зориан, чьи ледяные глаза, казалось, видели насквозь. Сегодня — настоящая проверка. Факультет Тьмы. Чёрное Зеркало. И Мастер, чьё имя даже старшекурсники произносят шёпотом.

Комната У Склепа, Кривой Шпиль. Предрассветный Мрак, Гуще Дегтя и Старой Крови.

Сон Максима не был отдыхом, а продолжением кошмара. Камни Академии вползали в сны, шептали на забытых языках, обволакивали холодной слизью теней. Он метнулся на скрипучей койке, сердце колотилось, как пойманная птица, о рёбра. Воздух в каморке №13 был густым, сырым, пропитанным запахом плесени, каменной пыли и тем сладковато-приторным духом тления, что веял из-за стены — от зарешеченного входа в склеп. Где-то там, в темноте, что-то скреблось. Настойчиво. Методично. Царапало камень тупым когтем или обломком кости.

— Хозяин? — проскрипел едва слышный голос с потолка. — Опять они? Склепные почесуны? Или просто крыса размером с тебя саму заблудилась? — Шипяга висел вверх ногами на паутине, которой не было видно в кромешной тьме. Его хитиновое брюшко тускло поблёскивало, как гнилой зуб. — Слушай, а может, спуститься, почесать им в ответ? Вежливость обязывает.

Максим втянул воздух, пытаясь унять дрожь — не от страха перед скрежетом, а от вечного напряжения, от сжатой в кулак Тьмы, которая рвалась наружу, привлечённая древней мерзостью по соседству. Перстень на пальце ныл тупой, ледяной болью.

— Тише, — прошептал он в темноту. Голос сорвался на хрип. — Не они. Сон. Дурной. Как всегда.

Он пнул грубое одеяло. Предрассветный мрак за крохотным решётчатым окном под потолком был непроглядным, густым, как дёготь, смешанный со старой, запёкшейся кровью. Ни звёзд, ни намёка на зарю. Только вечный сумрак Невелира. 519-й день пути. Комната 13. И чёрный жетон Тьмы, лежащий на столе рядом с серебряным Начертателей, как обвинение.

Утро в Кривом Шпиле. Знакомство с Каем, Слухами и Ледяной Водой.

Путь к умывальнику был коротким кошмаром. Коридор подземелья общежития тонул в полумраке. Редкие светильники-светляки, вмурованные в стены, горели тускло-жёлтым, больным светом, отбрасывая прыгающие, уродливо длинные тени, которые цеплялись за ноги, как призрачные руки. Воздух висел тяжело, пропитанный запахом сырости, гниющего дерева и едкой химии дешёвых чистящих средств — ароматом безнадёжности. Каменные стены, покрытые зеленоватыми разводами и влажным инеем, казалось, потели от страха. Из щелей в полу, ведущих бог весть куда, тянуло ледяным сквозняком и едва уловимым запахом чего-то гнилого, сладковатого.

Умывальник представлял собой длинный каменный жёлоб с ржавыми кранами. Вода, когда её удавалось выжать из скрипящих воронами труб, была ледяной, обжигающе холодной, с привкусом ржавчины и старой меди. Она не очищала, а лишь добавляла новый слой дискомфорта. Максим стоял, с силой намыливая огрубевшие ладони дешёвым, крошащимся мылом, которое почти не пенилось в ледяной воде. Зубы стучали. Каждый вздох обжигал лёгкие холодом и сыростью.

Рядом, у следующего крана, ёрзал худощавый парнишка в такой же серой, поношенной робе. Его очки в толстой оправе постоянно сползали на кончик носа. Он нервно мылил лицо, брызгая водой, и всё время оглядывался, будто ожидая удара сзади. Увидев, что Максим наблюдает, он резко дёрнулся, чуть не уронив мыло в жёлоб.

— Борк! — выпалил он шёпотом, полным бессильной злобы. — Минус балл! Слышишь? Минус! В первый же вечер! За то, что «шумно дышал после отбоя»! Как дышать-то тихо?! Как труп?! — Он с отчаянием ткнул пальцем в свой серебряный жетон Основ Магии. — До «Зеркала» рукой подать с такими темпами! Его взгляд, полный паники и вечного ожидания подвоха, упал на шрамы Максима, затем на его жетон Начертателей, и в глазах вспыхнуло что-то ещё — жадное любопытство, смешанное с робкой надеждой на союзника.

Он сглотнул, поправил очки, снова чуть не уронив мыло.

— Я… я Кай. Кай Верн. С окраин Топей, что у Ржавых Руин. Ты… Петров? Лёха? — Он всхлипнул, от холода или от страха. — Слух по «Кривому Шпилю» ползёт, как болотная тина. Говорят, новичок с топей, шрамы, да ещё и Тьму приволок. На Начертателей подался. Это ж ты?

Верн… Тот самый паникёр! — мысленно проскрипел Шипяга, невидимый в капюшоне. Пахнет страхом… дешёвым мылом и неприятностями. Но пока забавный. И болтливый, как сорока на виселице. Полезно.

Максим кивнул, изображая усталое братство по несчастью. Он плеснул ледяной водой в лицо, заставив сердце ёкнуть.

— Я. Лёха. С Топей Слез. Да, Тьма… прицепилась. Как репей. — Его голос был хриплым, как скрип несмазанной двери. — Борк — гоблин. На то и гоблин, чтоб пакостить. Минус — не конец. Главное… — Он вытер лицо грубым рукавом робы и бросил многозначительный взгляд на Кая, опустив голос так, что его едва было слышно над журчанием воды. — …главное в «Зеркале»… не дать повода вычесть из пульса.

Кай побледнел так, что его веснушки выступили, как россыпь грязи на снегу. Он инстинктивно пригнулся, оглянулся по сторонам — коридор был почти пуст, лишь где-то вдалеке скрипнула дверь. Его шёпот стал едва различимым:

— Зориан… Ты про него? — Страх в его глазах стал осязаемым, липким, как слизь. — Мы вчера вечером, в общаге, как крысы в норе, сидели… Старшекурсник один, Ренн, с Основ Магии, шептал. Говорит, Зориан там не учит, а… сортирует. На «перспективные трупы» и «уже готовое удобрение». Смотрит сквозь тебя, будто кожу сдирает взглядом… — Кай горько усмехнулся, нервно потирая красные от холода руки. — А мы… мы все здесь — «дикие удобрения», Петров. Проснулись не в хрустальных башнях с няньками-магами, а в грязи, в руинах, где смертью пахнет. Он нас презирает. Как и вся их… — Он едва заметно мотнул подбородком в сторону лестницы, ведущей в верхние этажи, откуда доносился звонкий, самодовольный смех и лёгкий аромат дорогих духов. — …вся их позолоченная мразь.

Максим приподнял бровь, изображая скупой интерес выживальщика.

— Знатные, значит? По мантиям видать…

— Знатные?! — Кай фыркнул, но тут же сжался, озираясь. — Богатые! Очень! Их сюда не за знаниями прислали, а связи ковать. Или от греха подальше. Ренн шептал… они тут как короли малые. Им всё сходит. Латы стражи для них — декорация. А мы… — Он безнадёжно махнул рукой на свою простую робу, на потёртую мантию. — …удобрение. Дёшевое. Дикое.

Столовая Кривого Шпиля. Взгляд из тёмного угла.

Дорога в столовую стала продолжением ада. Они поднялись по крутой, стёртой до вогнутости лестнице в основной корпус «Кривого Шпиля». Воздух стал чуть менее спёртым, но не менее холодным. Стены, отмеченные цветными полосами — синими для Начертателей, чёрными для Тьмы — казалось, впитывали свет. Шипяга зашевелился в капюшоне: «Фух… Пахнет страхом, спесью и дешёвой колбасой. Атмосферка! Прямо как в родных Топях перед дракой гиенотварей».

Столовая встретила их гвалтом и волной тяжёлого, тёплого воздуха. Основной запах — густая вонь дешёвой похлёбки: неопознанные корнеплоды, крупа, что-то жилистое, пахнущее болотом и дезинфекцией. К этому примешивались запахи немытого тела, пота, мокрой шерсти, сырости.

Зал был огромным, низким, со сводчатым потолком, терявшимся в клубах пара. Окна, узкие и стрельчатые, пропускали скудный серый свет, не рассеивая мрак, а лишь подчёркивая его глубину в углах. Длинные грубые столы и скамьи были сбиты из тёмного, потрескавшегося дерева, исцарапанного поколениями студентов.

Максим шёл за Каем, стараясь не привлекать внимания. Их угол был самым тёмным, самым дальним от окон. Здесь уже сидели двое.

Девушка — бледная, с почти белыми волосами, туго заплетёнными. Сидела прямо, неподвижно, как статуя. Её руки лежали на коленях, пальцы длинные и тонкие. Она почти не касалась еды. От неё веяло холодом — не метафорическим, а самым настоящим. Максим почувствовал его кожей, ещё не успев сесть.

— Фрея, — шепнул Кай, усаживаясь рядом и нервно поправляя очки. — С Основ. Проснулась в развалинах сторожки на Ледяном Перевале. Одиннадцать лет. Выжила чудом. Наставника… ну, ты понял. Замерз. На её глазах. От её… холода.

Парень напротив — коренастый, мощный, словно вырубленный топором из скалы. Лицо в оспинах и веснушках, перекошено старой злобой. Одна рука туго перебинтована, из-под ткани проступает бурое пятно. На груди — жетон Боевой Магии, Серебро. Он яростно грыз чёрствый хлеб, словно это был враг.