Anastasia Ponamareva – Ангелы ржавых труб (страница 5)
— Всё, иди отсюда! Кадр сделан!
Лайлачка взвизгнула и бросилась прочь, подальше от этого странного человека с пустыми глазами. Её снова предали. Снова использовали. Она бежала, не оглядываясь, а в ушах звенел его смех — совсем как у тех, с палкой и баллончиком.
---
Арнольд бежал иначе. Целенаправленно. Вглубь лабиринта труб, туда, где шум города был глуше, а воздух пах сыростью и плесенью. Его большие лапы мягко ступали по бетону, тело двигалось с остатками былой грации, несмотря на колтуны и страх. Он нашёл укромную нишу — небольшое углубление за массивной задвижкой, заросшее паутиной и пылью. Здесь пахло металлом и временем. Безопасно? Вряд ли. Но лучше, чем там, где пахло химией и смертью.
Он втиснулся в угол, свернулся клубком, стараясь сохранить тепло. Голод скручивал желудок, но он терпел. Терпел и слушал. Шаги? Голоса? Гул той машины? Ничего. Только капанье воды где-то вдалеке — мерное, как удары сердца самой земли. Он закрыл глаза, но видел падающего Рекса. И слышал крик старухи: «Бегите!» Он сбежал. Он выжил. Но стыд? Было ли это стыдом? Или просто холодным осознанием: выживает тот, кто бежит первым.
Его золотые глаза светились в темноте, как угли. Одиночество было знакомо. Но после тепла у труб, после хрупкой «семьи», оно жгло сильнее. Он вспоминал камин, персидский ковёр, руку Хозяина. «Барон…» А потом — дверь, захлопнувшуюся перед носом. Всегда дверь. Всегда предательство. Может, и Бабушка предала бы? Может, её крик был просто… словами? Он не знал. И это незнание грызло изнутри хуже голода.
---
Мурка исчезла. Не просто убежала — растворилась. Она проскользнула в узкую щель между двумя гигантскими трубами, туда, куда не пролез бы даже котёнок. Её худое тело протиснулось в темноту, в пространство, пахнущее горячим металлом и пылью. Там было тесно, душно, но… безопасно. Как в утробе. Она затаилась, прижавшись к горячей поверхности трубы, слившись с тенями.
Сердце колотилось, как птица в клетке. Она слышала всё: крики, рык, хрип Рекса, шум машины, плач Бабушки. Каждый звук вонзался в неё ледяной иглой. Люди. Они всегда приносят боль. Выбросить. Убить. Забрать тепло. Она сжалась в комок, стараясь стать невидимой, неслышимой, несуществующей. Её мир снова сжался до размеров щели. Без труб. Без Арнольда. Без глупой Лайлачки. Без Рекса…
Рекса больше нет. Мысль пробилась сквозь оцепенение страха. Острая, как коготь. Он защищал. И его… убили? Мурка зажмурилась, спрятав морду в лапы. Хотелось мурлыкать, как бабушке на коленях. Но звук застрял в горле комком шерсти и слёз. Тепло трубы жгло бок, но внутри было холодно.
И вдруг — шорох. Совсем рядом. Чужой. Не человек. Животное. Мурка замерла, вжавшись в горячий металл. Из темноты донёсся тихий, жалобный писк. Одинокий. Настойчивый. Котёнок? Заблудившийся? Голодный? Мурка сжалась сильнее. Не моё. Не моё дело. Но писк не умолкал. Он будил что-то глубинное, забытое под слоями страха и боли. Что-то тёплое и колющее одновременно. Материнский инстинкт? Или просто ещё одна боль в этом ледяном мире? Она закрыла глаза, стараясь не слышать. Но писк проникал сквозь ржавчину и страх, прямо в ощетинившееся сердце.
---
Агния Степановна сидела на жёстком пластиковом стуле в помещении, похожем на камеру хранения или подсобку. Стены — голый бетон. Стол, заваленный бумагами. Лампочка под потолком мигала, отбрасывая нервные тени. Перед ней — молодой человек в такой же тёмно-синей куртке «КЧ», но без маски. У него было безразличное лицо чиновника и тонкие губы.
— Агния Степановна Петрова, — он читал с бумаги, не поднимая глаз. — Нарушение статьи 7.4 Кодекса городской санитарии: несанкционированное кормление бродячих животных в неположенном месте, создающее антисанитарные условия и угрозу распространения заболеваний.
— Но я… я просто… — голос старухи дрожал, руки сжимали пустой контейнер, как якорь спасения. Пальцы совсем онемели, и она боялась, что уронит его. — Они же голодные…
— Голодные, больные и опасные, — перебил чиновник, наконец подняв глаза. Они были светло-серые, холодные, как февральский лёд. — Ваши действия способствуют их размножению и агрессии. Как сегодня наглядно продемонстрировал экземпляр условно-бешеной особи.
— Рекс не бешеный! Он защищал! — вырвалось у Агнии Степановны. Имя сорвалось с губ прежде, чем она успела подумать.
— «Рекс»? — чиновник поднял бровь. — Очень трогательно. Присвоение клички не отменяет факта нарушения. Вы знаете, что по этой статье предусмотрен штраф? Пятнадцать тысяч рублей.
Старуха побледнела, как мел. Пятнадцать тысяч?! Это больше, чем её пенсия за три месяца! Больше, чем скоплено в Похоронном Фонде за полгода! Это крах. Абсолютный крах. Комната поплыла перед глазами.
— У меня… нет таких денег… — прошептала она. — Я пенсионерка… Больная…
— Альтернатива — общественные работы, — чиновник отложил бумагу и взял другую. — Уборка территории. Субботники. Подметать, красить заборы. В районе, где вы живёте. Под нашим наблюдением.
— Но у меня… колени… сердце… — Агния Степановна сжала больные суставы. Пальцы не слушались, суставы ныли.
— Работа не пыльная, — парировал чиновник, и в его голосе мелькнула тень брезгливости. — Или штраф. Выбирайте. И учтите, — он посмотрел на неё ледяными глазами, — если вас ещё раз засекут в районе теплотрассы или где-либо ещё с кормом для этих… тварей, штраф удвоится. И мы будем вынуждены поставить вопрос о вашей вменяемости. Пенсионеры… бывает, теряют связь с реальностью.
Угроза висела в воздухе, тяжёлая и недвусмысленная. Либо разорительный штраф, либо каторжный труд на износ. И вечное наблюдение. И главное — запрет. Запрет на единственный акт её сопротивления, на её крохи добра, на память о Рыжике и несчастных котятах. Ей перекрыли кислород. Мир окончательно затянул ледяную удавку.
— Я… подпишу… на работы, — выдавила она, чувствуя, как внутри что-то окончательно ломается. Как последняя веточка надежды хрустит под сапогом равнодушия.
Чиновник кивнул, довольный. Пододвинул бумагу. Ручка в её пальцах казалась неподъёмной. Она вывела кривую закорючку там, где он показал. И вдруг вспомнила глаза Рекса — яростные, преданные, смотрящие в темноту, куда убежала Лайлачка. Бабушка… Выведи их… Но как? Как, если у неё отняли последнее?
---
У теплотрассы, где ещё вчера было их хрупкое убежище, теперь царила мертвая тишина. Только капала вода. Место было «зачищено». Следы борьбы замыты мощной струёй из шланга. Пахло хлоркой. Пустой пластиковый контейнер валялся в углу, затоптанный сапогом. Ржавые трубы продолжали гудеть, отдавая своё скудное тепло в пустоту. Тепло, которое больше некому было делить.
Мир лишился ещё одного осколка души. Но где-то в мраке подземелий и на холодных улицах города выживали другие осколки. Лайлачка дрожала под остовом брошенного «Москвича» на окраине гаражного кооператива. Арнольд вылизывал лапу в своей нише, прислушиваясь к далёкому вою. Мурка, превозмогая страх, выползла из щели на жалобный писк котёнка. Они искали воду. Прятались от людей. Слушали чужую боль. И, может быть, понемногу учились снова доверять — только теплу ржавого металла и собственному упрямому желанию жить.
Оттепель откладывалась. Но ангелы, пусть и разбитые, ещё не сложили крылья.
Вкладка 5
Глава 5. Эхо пустоты
Лайлачке было холодно. Не просто от промозглого ветра, продувавшего пустыри за гаражным кооперативом, куда она сбежала от фотоблогера. Холод шёл изнутри. Пустота после Рекса, после Арнольда, после Мурки, после Бабушкиной каши. Её обычная, глупая вера в людей треснула окончательно у той коробки с котятами. В глазах того мужчины не было тепла, как у Бабушки. Там был расчёт. Как у людей в синих комбинезонах. Как у тех, кто выбросил её когда-то щенком.
Она забилась под прогнивший кузов брошенного «Москвича», стоявшего на спущенных колёсах среди ржавых остовов других машин. Здесь пахло плесенью, старым бензином и крысами. Она свернулась клубком, уткнувшись носом в собственный хвост, и скулила. Не от голода — кусок колбасы от блогера всё ещё лежал камнем в желудке. От тоски. Мир оказался огромным, страшным и… пустым. «Дуреха» — звали её другие собаки, когда она ещё жила в приюте, из которого сбежала. Может, они были правы? Её вера убила Рекса?
Перед внутренним взором встала картина: Рекс, стоящий над ней, с дротиком в плече, его глаза, полные ярости и… любви. Он защищал её. Глупую, доверчивую Лайлачку. А она убежала. Бросила его. Стыд захлестнул её горячей волной, и она заскулила громче. Потом подняла морду к серому небу, видневшемуся сквозь дыры в кузове, и завыла. Тихо, жалобно, в пустоту. Не зовя никого конкретно. Просто потому, что больше не могла молчать. Вой понёсся над пустырём, смешиваясь с ветром, и где-то далеко, на крыше старого склада, его услышал Арнольд.
---
Арнольд нашёл воду. Ржавую лужу под протекающей водосточной трубой на крыше склада. Он лакал жадно, игнорируя металлический привкус, и капли стекали по его колтунам, оставляя грязные дорожки. Высота давала иллюзию безопасности. Отсюда он видел улицы, людей-муравьёв, крыши других домов. И дым. Много дыма. От костров, которые жгли в бочках замерзающие бомжи? Или от «санации»?
Он видел, как вчера фургон «КЧ» заехал в их старый двор. Его золотые глаза сузились. Где Мурка? Где Лайлачка-дуреха? Где… Бабушка? Мысль о старухе возникла неожиданно. Её запах — дешёвое мыло, каша, доброта — вдруг отчётливо всплыл в памяти. Арнольд резко тряхнул головой, сбрасывая колтуны снега. Сентиментальность. Глупость. Выживать надо.