Ана Менска – Фьямметта. Пламя любви. Часть 2 (страница 12)
Маркиз, не давая ей ни секунды на раздумья, не оставляя ни малейшего шанса избежать неизбежного, вонзился губами в ее губы. Сокрушающий поцелуй обрушился на нее, как выброс раскаленной лавы из Везувия. И это стало концом ее воли, концом сопротивления, полной капитуляцией перед этим мужчиной. Внутреннее пламя всколыхнуло волну страсти и ринулось навстречу маркизу. Неожиданно для себя Фьямма буквально ворвалась в поцелуй. Отдалась ему полностью, безраздельно и безоговорочно.
Теперь и она целовала горячо, страстно, со всей отдачей, на которую была способна. Уже не было ни страхов, ни опасений. Даже мыслей никаких не было. Был только огонь, сжигавший ее, заставлявший плавиться в руках зрелого, искушенного мужчины. Вынуждавший растекаться перед ним восковой лужицей. Побуждавший прижиматься к его телу, желая слиться с ним воедино. Биения сердец и дыхания смешались так, что стало невозможно различить, где чей ритм и где чей жар.
Мастерским, искусным поцелуем Луис Игнасио заставил ее позабыть обо всём на свете. Он жадно терзал ее губы, воспламеняя ее кровь, пьяня и дурманя, лишая сил и остатка мыслей, высекая искры страсти, впечатывая ее тело в свое и пронзая острым желанием продлить лобзание как можно дольше.
Маркиз втягивал в себя ее дыхание, исступленно сминал губы, таранил языком, целовал до черноты перед глазами, до сведенных скул, до закипания мозга. Заставлял не чувствовать ног, забыть о себе. Хвататься руками за полы распахнутого жюстокора, за плечи, за шею. Бояться того, что сердце вырвется наружу из тесной клетки и упорхнет в небеса счастливой птицей.
И вдруг… это прекратилось. В голове Фьяммы всё еще плыло и кружилось в сумасшедшей, бесовской пляске. В ушах шумело от неистового тока крови, но она сумела разобрать чувственный шепот возле уха:
– И кто-то пытался меня уверить, что задавил в зародыше желание повторить поцелуй со мной?!
Маркиз выпустил ее из объятий, и Фьямма, барахтающаяся в волнах штормящего океана эмоций, покачнувшись, попыталась по инерции ухватиться за него, как за единственную опору, в которой в эту минуту жизненно нуждалась. Луис Игнасио придержал ее за плечи, подвел спиной к стоящему возле стола стулу и усадил на него.
Краем глаза Фьямма проследила, как маркиз взял со стола подписанный брачный договор и свернул его в трубочку.
– Пойду спрячу его от греха подальше, – пояснил он, не скрывая на лице довольной улыбки, – а то ты так распалилась, что, боюсь, ненароком, а может, и вполне умышленно, сумеешь сжечь его дотла.
Последнее, что увидела Фьямма, – спину удаляющегося маркиза. И почему-то ей показалось, что сейчас улыбается даже она. Когда Луис Игнасио вышел и закрыл за собой дверь, Фьямметта Джада обессиленной рукой потянулась к графину с водой, стоящему на столе. С трудом подняла его, нажала большим пальцем на торчащий хвостик серебряной крышки и налила полный стакан. Жадно выпила, пытаясь потушить не желающий гаснуть пожар внутри, и поняла, что для того, чтобы затушить его полностью, придется выпить не один такой графин.
В это время маркиз де Велада стоял за дверью гостиной, подпирая ее спиной, и счастливо улыбался самой глупой, но и самой настоящей, подлинной из арсенала своих улыбок.
«Неужели луч надежды на светлое будущее заглянул и в мою беспросветную жизнь?» – думал он с осторожностью, боясь спугнуть это редкое, трудноуловимое, но такое желанное состояние, которое лучшие умы человечества называют квинтэссенцией самых радостных и приятных человеческих чувств и эмоций, то есть счастьем.
Глава 3
Луис Игнасио подъехал в карете к площади, на которой расположено альберго, где проживал последние несколько дней. Ему нужно было перевезти вещи в палаццино[64] Москати. Он снял его накануне по совету зятя. Сегодня утром были улажены последние вопросы, связанные с арендой здания, и подписаны все необходимые бумаги.
Выполненный в барочном стиле, небольшой по размерам дворец вместе с находящейся в нем прислугой обошелся маркизу в семьдесят пять пиастров в месяц. Немало, конечно, но оно того стоило.
Палаццино находилось за городскими стенами, рядом с холмом Каподимонте, в гораздо более здоровом месте, чем многолюдный центр Неаполя. Чистый и довольно зеленый Рионе Санита был застроен дворцами богатых и благородных семей неаполитанской аристократии. Внешний фасад палаццино был недавно отреставрирован. Внутренняя отделка также подверглась ремонту. Меблировка комнат и прочее убранство обновлены и продуманы до мелочей. Кроме всего прочего, маркизу не пришлось возиться с наймом челяди, что непременно оттянуло бы сроки переселения. Все эти обстоятельства, вместе взятые, и сыграли в пользу принятия положительного решения.
Джанкарло Мария предлагал ему оплатить расходы по аренде, но Луис Игнасио отказался от щедрого подарка. Хоть он и знал счет деньгам, для него было важно, чтобы их первое с будущей женой семейное гнездышко было оплачено им самим.
Это палаццино было спроектировано и построено знаменитым неаполитанским архитектором-дворянином Фердинандо Санфеличе[65] по заказу Николы Москати. Именно у его потомка, маркиза ди Поппано, Луис Игнасио и снял этот дворец.
Отдав распоряжение кучеру и груму забрать из гостиницы упакованные накануне вещи и перевезти их в арендованное палаццино, где местные слуги должны будут разобрать и разложить их по местам, де Велада отправился пешком в дом сестры и зятя. Надо было сообщить тамошним обитателям, что дворец для их совместной с Фьяммой жизни арендован и теперь туда можно перевозить потихоньку часть приданого невесты, именуемое здесь корредо нуциале[66].
Помимо прочего, Луис Игнасио хотел порадовать Фьямметту тем, что вчера в Неаполь приехала ее любимая камеристка, которую он, по совету Хасинты Милагрос, выписал из Кастелло Бланкефорте. Сестра шепнула по секрету, что Фьямма дорожит этой девушкой и очень хочет заменить ею служанку, выделенную Джанкарло из состава персонала своего неаполитанского дворца.
Палаццо Ринальди находилось на первой, прибрежной, линии района Пиццофальконе[67], в пятнадцати минутах ходьбы от Палаццо Реале[68] и Театро-ди-Сан-Карло. У фамильного дворца герцога Маддалони было интересное расположение. Редко какой дом в Европе, во всяком случае в центре города, мог бы похвастаться подобным. Из одних его окон открывался вид на Кастель-дель-Ово и Позиллипо. Из других можно было любоваться Неаполитанским заливом и купающимся в его бирюзовых водах островом Капри, который в любое время дня овеян сизовато-голубой поэтичной дымкой. Слева виднелись Сорренто и мыс Минервы. С обратной стороны окна дворца выходили на борго Санта-Лючия[69], вписавшийся между морем и скалистой стеной Монте-Экия[70]. Там вечно сновали крикливые мелонари[71] да пестрая россыпь торговок дарами моря. Несмотря на извечный галдеж, шутки и перебранки, присутствие ярких субъектов, представляющих будни Неаполя, только добавляло красок в незабываемый колорит этого места.
В Неаполе, в отличие от Рима, всего три главных улицы: Кьяйя, Толедо и Форчелла. Кьяйя, расположенная неподалеку, – улица неаполитанской знати и богатых приезжих. Толедо, ведущая к Королевском дворцу, – мекка негоциантов и праздношатающихся. Форчелла, протянувшаяся на северо-востоке города, – эдем для адвокатов и сутяг. На этих улицах обычно и гуляет весь высший свет столицы Неаполитанского королевства. Есть несколько сотен второстепенных улиц, куда знать и носа не сует, потому как их обитатели – по преимуществу лаццарони. Названий этих улиц, кроме грязных оборванцев, не знает никто.
Сейчас маркиз де Велада шел по одному из таких переулков. Мощенный плиткой пол крытой галереи казался ему полосатым. Солнечные лучи, врезавшиеся в мощные колонны, поддерживающие свод крыши, разрезали его на ленты света и тени. Они сменяли друг друга, как светлые и черные полосы в жизни любого человека.
По какой-то неведомой причине Луису Игнасио подумалось, что радостная полоса его жизни так же внезапно может смениться мрачной и неприятной. Фьямметта Джада в любой момент может выкинуть какой-нибудь фортель или преподнести малоприятный сюрприз. С рыжей упрямой говоруньи станется.
Мысль об этом вызвала в сердце маркиза смутное беспокойство. В душе, словно клубок серых крыс, заворочались дурные предчувствия. Будоражащие сознание страхи походили на вспышки огненных стрел посреди темных туч, зависших в районе Монти-дель-Партенио[72] и возвещающих о том, что гроза не за горами. Приближение дождя подтверждала и жаркая влажность сирокко.
По поверьям неаполитанцев, этот ветер приносит не только удушающий зной, но и туман в головы. Он предвестник перемен, причем зачастую недобрых. Помимо выматывающей жары, жители королевства винят этого нежеланного гостя в своем дурном настроении, повышенной тревожности и нервозности, меланхолии и мрачных мыслях. Старики уверяют, что именно сирокко – виновник всех бед: от внезапных приступов острой хандры и необъяснимой тоски до семейных ссор, драк и непредумышленных убийств. Считается, что в дни, когда с моря дует «дурной» ветер, разум теряет ясность и погружается в пучину смятения, а поступки людей становятся импульсивными, непредсказуемыми, резкими и категоричными. Неудивительно, что горожане предпочитают в это время укрываться в освежающей тени, ожидая, когда сирокко утихнет, и перемена погоды принесет с собой облегчение и умиротворение.