Ана Менска – Фьямметта. Пламя любви. Часть 1 (страница 20)
К примеру, в этот приезд запланировал побывать в Палаццо-дельи-Студи[201], где выставлены предметы из археологических раскопок.
– Но, ваша светлость, позвольте! – воскликнула Фьямметта. – По-моему, вы совершенно не правы.
Де Велада иронично изогнул бровь.
– Надеюсь, вы оставите за мной это право?
– Какое именно, позвольте узнать? – лицо девушки выражало искреннее непонимание.
– Право быть неправым, конечно, – ответил маркиз с игривой улыбкой.
Немного помолчав, он развил мысль:
– Нет ничего более скучного и унылого, чем постоянно и во всём быть правым. Однообразие не красит нашу жизнь.
– А вот, на мой взгляд, Помпеи и Геркуланум – самое любопытное, что мне довелось увидеть, – вклинился в диалог священник. – Ощущение, что на волшебной машине времени переносишься в античность, о которой читал в книгах. С удовольствием посетил бы раскопки еще раз. Думаю, с момента моего последнего визита туда они продвинулись гораздо глубже.
Когда Альфонсо Лигуори предложил маркизу взглянуть на редкую по красоте статую из Геркуланума, которую сумел приобрести владелец этого палаццо, де Велада пошутил:
– Надеюсь, в этом случае не получится как в том анекдоте, который передается во всех гостиных Неаполя из уст в уста.
– Какой анекдот вы имеете в виду? – вновь подала голос притихшая было маркиза Гверрацци.
Женский интерес, по обыкновению, заставил де Веладу распустить павлиний хвост. Он развернулся к девушке и принялся говорить вкрадчиво и доверительно:
– Один английский знаток древностей, путешествующий по Италии, захотел познакомиться с этрусской вазой, найденной при раскопках Помпей. Он пришел в палаццо некоего маркиза Икс с желанием узреть античную находку.
К большому сожалению, хозяина дома не оказалось, но дворецкий за полученную мзду с радостью провел его к вазе. Ученый муж дивился ее формам, орнаментам и отличной сохранности, потратил время на зарисовку, а когда прощался, слуга предложил зайти завтра поутру. На вопрос «зачем» мажордом ответил, что тогда его сиятельство маркиз сможет продемонстрировать ему оригинал вазы.
Оказалось, что тот керамический горшок, который с таким радением зарисовывал англичанин, был не слишком искусной копией, сделанной руками хозяина палаццо, желающего повторить оригинал. Посрамленный сноб просил мажордома никому не рассказывать об этом казусе, но, как водится, уже назавтра о забавном случае судачил весь Неаполь.
Фьямма и епископ посмеялись, после чего Альфонсо Лигуори спросил, как долго гости собираются пробыть в Капуе. Услышав, что утром путешественники отправятся в сторону Мондрагоне[202], посоветовал осмотреть перед отъездом достопримечательности городка, для чего предложил воспользоваться услугами мажордома палаццо Ланца.
– Лоренцо Альгарди – человек весьма начитанный. Он сможет стать для вас лучшим чичероне.
Маркиз на это лишь усмехнулся:
– Уверен, что рассказ вашего чичероне в первую очередь будет посвящен истории о том, как Ганнибал потерял в Капуе половину войска. Я читал Марцелла и знаю эту легенду[203]. Мне вот другое интересно: что такого особенно есть в капуанках, чего нет в остальных жительницах вашего королевства? Неужели их тело устроено как-то иначе? Ответ именно на этот вопрос для меня гораздо интереснее любования церквами и дворцами.
Пикантность поднятой маркизом темы заставила Фьямму покраснеть, а епископа Лигуори приумолкнуть. Однако в это самое время слуги подали десерт, и Луис Игнасио, пользуясь случаем, заговорил о другом:
– Я заметил среди неаполитанцев большое пристрастие к холодным сорбетам[204], в особенности лимонным и шоколадным. Их у вас обожают до безумия! Мне интересно, где в таком жарком климате берете столько льда?
Фьямметта решилась ответить первой:
– Признаться, особо не задумывалась об этом. Знаю только, что у нашего повара лед хранится в хладнике. А вот каким образом он попадает туда, надо расспросить нашего кастеляна.
Альфонсо Лигуори улыбнулся:
– Думаю, смогу приоткрыть для вас завесу тайны. В разгар зимы предприимчивые неаполитанцы поднимаются за льдом на вершину Везувия. В специальных холстинах они спускают ледяные глыбы к подножию вулкана и набивают колотым льдом холодильные цистерны. Эти цистерны опускаются в специальные хладохранилища, которые у нас называют невьерами[205]. И вот уже из них лед попадает в хладник вашего повара, дочь моя, – произнес епископ, обратившись к Фьямметте Джаде.
Разговор о хладнике стал последним, что Фьямму действительно интересовало. Когда беседа зашла о политике, она заскучала и поймала себя на мысли, что разглядывает брата Хасинты.
Подруга говорила, что он ровесник ее мужа. Джанкарло Марии тридцать шесть лет. Значит, маркизу тоже тридцать шесть. Но если у герцога Маддалони в каштановых кудрях проступила ранняя фамильная седина, то волосы маркиза де Велада черны как смоль. Как и у Хасинты Милагрос, они густые и шелковистые. Как и у нее, длинные и вьющиеся.
Фьямма не могла не отметить, что между братом и сестрой есть заметное сходство. Их кожа смугла. Носы прямые и ровные, без каких-либо видимых изъянов. Губы красивые и пухлые. Донья Каталина называет такие губы грешными. Жгуче-карие, почти шоколадные, очерченные по контуру бархатной каймой густых черных ресниц глаза очень выразительны. Но если у Хасинты они светятся добром и нежностью, то у маркиза – горят огнем искушения. Настоящие
Маркиз де Велада, на взгляд Фьяммы, от кончиков длинных аристократичных пальцев до кончиков густых смоляных волос выглядел исключительно безупречно.
Фьямметте не приходилось видеть ранее таких красивых мужчин. Нет, когда брат представил ее в свете, эффектных мужчин она видела, но вот такого сочетания красоты и соблазна не встречала ни в ком.
В кабинете отца висела копия картины испанского художника Эль Греко[206] «Христос, несущий крест». Так вот, маркиз внешностью напоминал отчасти героя этой картины. Отчасти, потому что в нем было больше обольщающе-совращающей красоты Асмодея[207], чем божественно-жертвенной красоты Иисуса.
От блуждающих мыслей Фьямметту Джаду отвлек вопрос маркиза, который она никак не ожидала услышать от легкомысленного, как ей показалось, брата Хасинты:
– Ваше преосвященство, а как вы относитесь к реформам Бернардо Тануччи[208]?
«Его и впрямь интересует это?» – с удивлением подумалось ей. Из рассказов подруги о старшем брате она создала в голове образ завзятого вертопраха, развлекающегося женщинами. Между тем маркиз с непоказным интересом стал слушать ответ епископа Лигуори:
– Будучи истинно верующим человеком, я не могу быть сторонником этих реформ, а как гражданин своей страны должен принимать нововведения как заботу о благосостоянии нашего королевства. Маркиз Тануччи всеми силами стремится отмежеваться от института Церкви. Оставаясь заклятым врагом Его Святейшества, он шаг за шагом ограничивает папу римского в правах и привилегиях на территории королевства. Крестовый поход маркиза против Ватикана повлек за собой целый ряд декретов, последствия которых вряд ли пойдут на пользу стране.
– Что вы имеете в виду?
– Не знаю, насколько глубоки ваши познания о жизни Неаполитанского королевства, но наверняка слышали, что епископам запретили занимать гражданские должности. У нас за истекшие два-три года существенным образом сократилось число монастырей, а пару лет назад из страны были изгнаны иезуиты. Да и бракосочетание всё чаще становится гражданско-правовым актом.
– Насчет последнего я с маркизом Тануччи солидарен, – откликнулся на рассказ священника маркиз де Велада. – При всём моем уважении к институту Церкви подготовка к обряду венчания стала слишком замороченной. Если когда-нибудь решусь вновь связать себя узами брака, не хотел бы снова проходить пре-кану[209] и прочие сопутствующие этому событию нудные процедуры.
– А вы, маркиза? – Луис Игнасио неожиданно обратился к Фьямметте, отчего она вздрогнула и покраснела. – Какое у вас мнение на сей счет? Вы хотели бы венчаться или просто засвидетельствовать брак в муниципио?[210]
Задав вопрос, маркиз отчего-то слишком пристально посмотрел на девушку. Под прицелом внимательных глаз Фьямметта Джада покраснела еще сильнее. По какой-то неведомой причине ей показалось, что этот мужчина раскрыл ее секрет, что он знает, с какой целью она едет в Рим и чего хочет добиться там.
Заметив смущение девушки, епископ Лигуори пришел на выручку:
– Я видел, что маркиза заносила в палаццо гитару. До меня долетали слухи, что дочь герцога Маддалони обладает дивным голосом. Было бы чудесно, если бы этот приятный вечер завершился красивой песней. Синьорина Фьямметта, дитя мое, побалуйте меня, старика.
Юная маркиза Гверрацци отказываться не стала, тем более что петь для нее было гораздо привычнее, чем говорить с посторонними людьми на столь щекотливые темы. Когда слуга принес гитару, Фьямметта Джада спела короткую ариетту композитора Антонио Кальдара[211]:
Голос певицы звучал невероятно чисто. Он искрился, рассыпался звенящим колокольчиком, расцвечивался виртуозными руладами. Во время исполнения Фьямма всей кожей ощущала взгляд маркиза. Этот взгляд казался обжигающе-горячим. Она чувствовала его каждой клеточкой, каждой мурашкой, каждым волоском на теле.