Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 2 (страница 2)

Окна лазарета были плотно закрыты, поэтому Фьорелла могла лишь наблюдать за этим странным и непонятным представлением, с тревогой ощущая, как в ней набирает силу растущее напряжение. Необычность происходящего вскоре усилилась, ибо девушка заметила, как к собравшейся толпе своей величественной походкой прошествовала внушительная фигура матери-настоятельницы. Бадессу сопровождала оживленно жестикулировавшая и беспрестанно что-то объясняющая портинайя[1][1].

Фьорелла, понаблюдав за этим необычным спектаклем минуту — другую, вернулась к столу. На стул она опустилась с уже сформировавшимся предчувствием чего-то дурного. Лекарша осталась стоять у окна. Фьорелла пила специально приготовленный для нее имбирно-мятный лимонад, когда дверь неожиданно распахнулась, и в лазарет влетела Вероника — вихрь, состоящий из возбуждения и волнения.

Заметив подругу, она выпалила:

— Как хорошо, что ты здесь! Сиди и дальше тут и носа отсюда не высовывай.

Строгий голос монахини Терезы прервал ее:

— Новиция Вероника, что вы себе позволяете? Вы забыли, что находитесь в стенах святой обители?

Вероника, получив моральную оплеуху, залилась краской, словно подрумянившийся на солнце персик.

— Простите, суора Тереза. Я лишь передала Фьорелле распоряжение бадессы Агнессы.

Обычно невозмутимое лицо лекарши мгновенно изменилось. Изогнутые в удивлении брови свидетельствовали о том, что эмоции вырвались-таки из оков сдержанности:

— Да что такое случилось? Ты можешь объяснить толком? Врываешься сюда, как бурлящая волна морского прибоя, и выдаешь какие-то странные распоряжения.

Вероника перевела взгляд на Фьореллу и уже другим, не таким взволнованным, а напротив, тихим и участливым голосом произнесла:

— За тобой приехал твой опекун.

В груди Фьореллы вмиг всё похолодело, словно тихо тлеющий в ней огонь жизни угас окончательно. Леденящий ужас пронзил ее до костей. Князь… Его приезд означал лишь одно — неизбежное возвращение в болото похоти и душевного кошмара, от которого безуспешно пыталась убежать.

От потрясения, что в единый миг пережила, Фьорелла даже не почувствовала, как на плечо опустилась участливая рука Вероники. Вечером того самого злополучного дня, когда Фьора узнала о своей беременности, у девушек состоялся долгий доверительный разговор. Фьорелла плакала на плече подруги и пересказывала без лишних подробностей всю свою непростую историю.

Из состояния оцепенения Фьору вырвали резкие слова сестры Терезы:

— Я так и знала, что ты принесешь монастырю одни неприятности. Я говорила бадессе, что не гоже укрывать в святой обители нагулявшую ребенка девицу.

Слова пожилой монахини, острые и беспощадные, словно лезвие ножа, полоснули сердце Фьореллы. В груди поднялась тяжелая волна отчаяния, лишающая сил и дыхания. Вероника, не в силах больше молчать и сдерживать гнев, шагнула вперед, вставая на защиту подруги.

— Зачем вы так говорите? — воскликнула она, и голос дрогнул не от слабости, а от сдерживаемого возмущения. — Вы не знаете ни ее судьбы, ни того, через что пришлось пройти, а уже беретесь судить и выносить приговор. Но ведь сам Господь предупреждал: «Не судите, да не судимы будете»[2][2]. И еще Он сказал: если мы прощаем людям согрешения их, то и Отец Небесный простит нам; а если не прощаем — не будет прощения и нам самим[3][3].

Она перевела дыхание и добавила уже тише, но гораздо более твердо:

— Так не нам ли, живущим под кровом Божьим, прежде всего помнить Его слова и милость и не подменять их незаслуженной суровостью? Чему нас учит Святое учение? Состраданию и прощению!

Инфермиера, молча выслушав эту гневную отповедь, всё так же, ни слова не говоря, развернулась и ушла в помещение, где хранились склянки и альбарелло со всякими снадобьями. Через несколько минут пожилая монахиня вернулась, держа в руках пузырек из непрозрачного стекла. Накапала несколько капель в стакан, из которого пила Фьорелла, плеснула туда еще воды из кувшина и сказала:

— Выпей это, тебе предстоит непростой разговор с бадессой и встреча со своим страхом глаза в глаза.

Фьорелла тяжело вздохнула. В этот момент она осознала, что жизнь ее уже точно не повернется к свету. Впереди ждет лишь тьма, из которой, скорее всего, уже не будет выхода.

Она взяла стакан в руки и впервые подумала: «Может, было бы лучше, если бы это была отрава?» Вылив содержимое в рот, в два глотка протолкнула успокоительное питие в себя. Она не знала, что горчило больше: снадобье сестры Терезы или ее разочарование в возможности спасения.

Все молитвы Фьоры оказались бессильными перед лицом судьбы. Все надежды сметены порывом безжалостного рока, имя которому — Алессандро Дамиано Филанджери Ла Фарина, князь ди Сатриано и ди Арианиелло, граф Авеллино.

Горький вкус снадобья стал метафорой всей ее нынешней жизни. Жизни, наполненной насилием, душевной болью и несбывшимися мечтами. Она поставила опустевший стакан на стол, и беззвучно, сквозь подступившие слезы, выдохнула, принимая полностью свою судьбу, какой бы горькой она ни была.

Мать-настоятельница с несвойственным ей смятением наблюдала за согбенной фигуркой девушки, облаченной в скромные одежды послушницы. В этот момент ей казалось, что сама она, познавшая к пятидесяти четырем годам законы и мудрость жизни, оказалась гораздо более уязвимой к давлению, чем эта хрупкая девочка.

Фьорелла, несмотря на незначительный возраст, сумела отыскать в себе мужество восстать против зла, попытаться разрушить оковы греха, которые грозили сковать ее душу. Настоятельница, уже более пятнадцати лет возглавлявшая эту святую обитель и направлявшая сестер по пути праведности, вдруг осознала, что не обладает той силой духа, коей Господь так щедро наделил эту послушницу.

Агнесса, несмотря на свой статус и опыт, оказалась беззащитной перед лицом мужчины, который, без всякого сомнения, является воплощением темных сил, способных разрушить всё светлое и доброе. Она понимала, что, хоть сама и ведет других по пути спасения, ее собственная борьба с происками дьявола потерпела полное фиаско.

Как же так? Почему эта юная душа, едва ступившая на путь служения, нашла в себе силы отстаивать свои идеалы, а она, наделенная опытом и знанием, сломалась под тяжестью угроз и давления? Вероятно, сила духа никак не зависит от возраста и опыта. Иногда именно хрупкость и чистота сердца становятся мощными орудиями, способными дать отпор злу. Ей, опытной аббатисе следует поучиться у юной послушницы смелости и решимости противостоять греху. Возможно, именно в этом и заключается истинная мудрость — в умении принимать уроки от тех, кто кажется слабее, но на самом деле обладает несокрушимой силой духа.

Появление князя ди Сатриано и ди Арианиелло и в самом деле было сравнимо с внезапным ударом молнии в безмятежный монастырский покой. Началось всё с того, что сразу же после дневной трапезы к аббатисе в кабинет ворвалась переполошившаяся привратница. Она передала весть, которая принесла бурю в тихую гавань монастырской жизни.

Обычно спокойное и безучастное лицо суоры Анны на этот раз было сильно возбуждено и искажено ужасом. Портинайя едва сумела вымолвить, что у монастырских ворот стоит человек знатного происхождения, требующий выдачи послушницы по имени Фьорелла Паломма Сильвестри.

Аббатиса приказала сестре Анне успокоиться и изложить суть дела по порядку. Немного отдышавшись, монахиня объяснила, что двадцать минут назад в двери монастыря постучался мужчина. По его одежде она сразу же поняла, что это какой-то могущественный аристократ. Дворянин осведомился, не здесь ли укрывается Фьорелла Паломма Сильвестри. Как ей и было велено, портинайя ответила, что не имеет права выдавать посторонним информацию о сестрах обители. Она напомнила визитеру о клятвах молчания и неприкосновенности монахинь.

Привратница попробовала закрыть защищенное решеткой окошко, но попытка оказалась тщетной. С молниеносной быстротой в узкую щель проникла стальная шпага, которая не позволила осуществить задуманное. Ослепленный яростью, мужчина заставил содрогнуться монастырские стены. Он во всеуслышание объявил свои титулы — князя ди Сатриано и ди Арианиелло. Дворянин поклялся, что не сдвинется с места, пока ему не выдадут подопечную, и в голосе его звучала сталь, не терпящая возражений. Грозный голос, наполненный бешенством, поносил обитель и самих монахинь со всеми их обетами на чем свет стоит. Князь кричал, что ему достоверно известно: разыскиваемая девушка укрывается именно здесь. Синьорина Сильвестри не могла в столь короткие сроки принять постриг. Она не принесла обетов и не принадлежит Церкви. А пока девушка — мирянка, ее судьба — в ведении законного опекуна. Монастырь не имеет права удерживать подопечную без его на то согласия.

У ворот обители стала собираться толпа любопытствующих зевак. Ошеломленная и перепуганная насмерть привратница побежала к ней, к аббатисе.

Вместо того, чтобы решительно отказать знатному визитеру в аудиенции, Агнесса твердо нацелилась дать ему лично от ворот поворот. Она приказала открыть для его светлости парлаторио[4][4] — специальную комнату, в которой аббатиса, согласно уставу, принимала редких посетителей мужского пола.

В глубине души, под маской строгой праведности, дремало любопытство, подстегиваемое исповедью молодой послушницы, в чьей судьбе Агнесса приняла такое деятельное участие. Ей было интересно, как именно выглядит мужчина, содеявший такое зло и наделавший в монастыре нешуточный переполох.