Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 2 (страница 3)

Чтобы получше разглядеть заинтересовавшего ее субъекта, аббатиса дала распоряжение отпереть гратиколу[5][5] — решетку, обычно отделявшую при таких встречах монахинь от мирян.

Когда мужчина зашел внутрь помещения, сердце немолодой уже аббатисы, давно окаменевшее под тяжестью обетов, непривычно взволновано забилось. Ее взор схлестнулся со взглядом визитера, и в оледеневшей душе Агнессы пронесся вихрь давно забытых эмоций.

Что тут скажешь?! Мать-настоятельница ни разу в жизни не видела столь породистый мужской экземпляр. Князь ди Сатриано и ди Арианиелло был не просто красив, а дьявольски красив! Весь его облик излучал невероятный, притягательный магнетизм и абсолютную неотразимость. Было в этом мужчине что-то такое, что заставило мать-настоятельницу ощутить себя молоденькой несмышленой девчонкой, еще не надевшей монашеский хабит[6][6]. Его светлость был воплощением того, что она намеренно изгнала из своей жизни, но оно теперь, словно призрак из прошлого, возвратилось, пробудив в сердце забытый трепет и желание поддаться витающей вокруг князя ауре силы и властности.

Витражные блики расцвечивали его иссиня-черные волосы, собранные в строгий хвост. Едва заметная проседь у висков — первая серебряная нить на полотне жизни — свидетельствовала о зрелости визитера и непреодолимом беге времени. Лицо, загорелое от южного солнца и морских ветров, обладало резкими, будто высеченными резцом из мрамора, точеными чертами. Высокий открытый лоб говорил о незаурядном интеллекте. Густые темные брови подчеркивали глубину темно-карих, почти черных, пронзительных глаз. Казалось, они видели слишком многое и хранили в себе бескрайнее море подавляющей смотрящего в них тьмы. Длинный, прямой, гордо посаженный нос придавал мужскому лицу аристократическое величие. Четко очерченные губы над волевым подбородком абсолютно точно привыкли приказывать и повелевать, не допуская даже мысли о неподчинении.

Фьорелла рассказывала, что ее опекун — морской офицер. Годы службы во флоте отпечатались на этом мужчине не только загаром, но и суровой выправкой, которая лишь усиливала магнетическую притягательность. Широкие плечи и прямая осанка выражали силу и нескрываемую опасную власть. Руки крепки и загорелы. Широкие ладони, привыкшие держать штурвал, словно выкованы из бронзы. На длинных пальцах, как ни странно, нет абсолютно никаких перстней. Даже обручальное кольцо — а аббатиса прекрасно знала о семейном статусе его светлости — и то отсутствовало.

Одеяние визитера, хоть и отличалось видимой простотой, тем не менее, излучало атмосферу сдержанной роскоши. Мужчина, судя по всему, не поддавался влиянию модных тенденций и не желал следовать прихотям галантного стиля. В выборе одежды превалировало стремление к личному комфорту и удобству, что подчеркивало независимый характер.

Тем не менее, ткани, использованные для пошива наряда, говорили о значительном достатке владельца. Они были выбраны с тщательностью и вкусом и отличались редким качеством и дороговизной. Изящное алансонское кружево, украшавшее манжеты и крават[7][7] с мягко ниспадающим жабо, вносило в образ нотку утонченной изысканности, создавая выразительный контраст с общей брутальностью его облика. Этот почти нежный штрих лишь сильнее подчеркивал мужественность князя, придавая внешности сложность и глубину.

Да, князь ди Сатриано и ди Арианиелло был красив. Но это была красота с печатью греха. Красота, от которой веяло холодом властности, не оставляющей и тени надежды на спасение. Его глаза, полные надменного презрения, говорили о холодном сердце, о беспощадности, о бездне порока. Этот мужчина не просто чертовски красив — он словно земное воплощение сатанинского начала. Его красота всего лишь маска, за которой притаилось зло. Она не вызывает восхищения, а внушает трепет, ставя своего обладателя на зыбкую грань между богом и дьяволом. В его присутствии люди ощущают себя подавленными, остро сознавая собственную уязвимость и беззащитность.

Без долгих предисловий, даже не поприветствовав аббатису, вошедший сказал, что хочет забрать из монастыря свою подопечную. Когда Агнесса задала уточняющий вопрос, о ком именно речь, он скривился.

— Я по вашим глазам вижу, что вы уже догадались об этом. Но если хотите, чтобы имя всё-таки было озвучено, безусловно, сделаю это. Я требую выдать мне Фьореллу Паломму Сильвестри. Женщину, которая, по некоторым сведениям, может носить моего первенца.

Агнесса, ссылаясь на принципы милосердия и сострадания, стала отстаивать свое право на гостеприимство и укрывательство прихожанок, спасающихся от греха. Она даже умудрилась ввернуть в речь любимое поучение: «Бог любит нас слишком сильно, чтобы потакать всем нашим прихотям. Именно поэтому Отец наш небесный говорит нам „нет“ там, где мы, его неразумные дети, по слабости душевной твердим „да“. Он не исполняет всякое наше желание, даже когда принимаем его за насущную необходимость».

Ее напыщенные фразы, густо приправленные благочестием, вызвали у князя лишь очередную кислую гримасу высокомерного презрения. Он холодно заявил, что не покинет этой комнаты без своей женщины.

Аббатиса тут же парировала, напомнив, что опекун не вправе произносить подобные слова: подопечная не является чьей-то собственностью. И добавила уже строже, почти обвиняюще, что если бы он действительно любил эту девушку, никогда не допустил бы, чтобы ей пришлось пройти через те испытания, которые, по его воле, легли на ее плечи.

На ее слова: «Это не любовь, это грех, грязь и скверна», — он сделал резкий выпад: «Если это и грех, за него перед Господом отвечать мне, а не вам. На моем счету уже столько разных грехов… Одним больше, одним меньше — разницы нет. Я уже приговорен вашим Господином к адским мукам. Так почему же мне нельзя прожить земную жизнь в раю — рядом с той, кто и есть для меня олицетворение этого самого РАЯ?»

Агнесса, поняв, что этого мужчину, как и летящий на всех парусах галеон, с пути не свернешь, поднялась, намереваясь уйти. И тогда его светлость князь, вынув из рукава козырную карту, нанес удар, коего она никак не ожидала.

— Если вы сейчас же не отдадите мне Фьореллу Паломму, я обещаю задействовать все свои связи, а они, будьте уверены, очень обширны. Вы вряд ли знаете о том, что моя мачеха, Лудовика Бернадетта Филанджери Ла Фарина, с которой нахожусь в очень неплохих отношениях, является племянницей Его Высокопреосвященства кардинала Серсале[8][8]. Она дочь его старшего брата, дона Пьетро Серсале, патриция Неаполя и Сорренто, возведенного королем Карлом Бурбоном в достоинство маркиза.

Эти слова заставили Агнессу замереть и вновь усесться на стул. Ей было прекрасно ведомо, что ее монастырь подпадал под каноническую юрисдикцию архиепископа. По праву сана кардинал Антонио Серсале обладал визитационной властью[9][9], осуществлял надзор за ортодоксией, регулировал отношения монастыря с миром и мог вмешиваться в дела обители в случае серьезных нарушений как канонического, так и гражданского права.

Его власть в первую очередь распространялась на вопросы догматов, литургии и пастырского попечения. Однако в этом случае на первый план выходило иное. Князь заявлял свои права не просто как опекун, но и как отец будущего ребенка — первенца, который, в случае рождения мальчика и при отсутствии иных законных наследников, мог претендовать на княжеский титул и продолжение рода.

В подобных обстоятельствах гражданское право имело безусловный приоритет над церковным, что резко меняло расстановку сил. Речь шла о наследовании и интересах знатного дома — сфере, в которую Церковь не могла вмешиваться произвольно.

Именно это делало ситуацию особенно опасной для аббатисы. Антонио Серсале был не только архиепископом, но и человеком, прекрасно понимавшим границы допустимого. Он не стал бы защищать монастырь ценой конфликта с аристократией и светской властью. Агнессе пришлось бы подчиниться его распоряжению — иначе рисковала навлечь на обитель изнурительные визитации[10][10] и проверки, способные надолго нарушить хрупкий покой монашеской жизни.

Вероятно, все эти мысли аббатисы отразились на лице, потому что князь решил добить ее следующим:

— Если вмешательства архиепископа вам покажется мало, я обращусь с жалобой к его величеству королю Фердинаду, который очень благоволит мне. Я также оставляю за собой право обратиться в суд. Как понимаете, процесс в таком случае будет очень громким. Огласки своей внебрачной связи я не боюсь. Когда речь идет о столь высокопоставленных людях, как я, гражданская и церковная судебные системы смотрят на такие провинности сквозь пальцы. Решающим в этом деле станет вопрос о моем наследнике.

Титул принчипе[11][11] — это не просто знатность и земельные владения, это влияние и власть. Положение князей Неаполя обязывает нас быть не зрителями, а вершителями судеб. Наш удел — управление государством и высшие придворные чины. Мы возглавляем целые области и ведем в бой полки, а наше влияние на политику столь же весомо, как и наши древние фамилии. По сути, мы — те столпы, на которых держится вся мощь и порядок королевства. Мой сын, а я уверен, что у меня родится именно сын, будет наследником всего этого. В судебном разбирательстве на мою сторону встанет сама система. Неужели вы думаете, что сможете противостоять ей?