Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 2 (страница 1)
Фьорелла. Закон любви. Часть 2
Глава
©
© Дудина С. В., 2026
От автора
Глава 1
За месяц, проведенный в монастыре, Фьорелла сумела понять, что недомогание и болезнь являются здесь не просто физическим недугом, но и суровым моральным испытанием.
Лазарет, где обитали немощные сестры, представлял собой парадоксально желанное убежище. В его каменных стенах, лишенных привычного аскетизма монашеской обители, ибо монастырский устав делал исключения для болезных и страждущих, их подчас ожидала неожиданная роскошь — обильное питание, включая запретное для остальных мясо. Эта привилегия, однако, имела высокую плату. Попасть сюда значило признать свое бессилие перед волей Господа и упадок духовных сил. Это было словно падение с высоты монашеского совершенства на грешную землю.
Путь в лазарет обычно начинался с публичного покаяния. Заболевшая монахиня со слезами на глазах представала перед капитулом — собранием сестер. Ее тихий, полный смирения голос произносил слова, полные скорби: «Сестры, простите меня, я немощна и не могу более соблюдать установленный порядок нашей общины». Только после этого, получив разрешение настоятельницы, она могла обрести несколько дней покоя вне суровой монастырской рутины.
Если же недуг не отступал, монахиня вновь, с еще бо́льшим смирением, извещала капитул о своей непроходящей слабости. И лишь тогда ей открывались двери лазарета. Но и здесь испытания не заканчивались. Три дня проходили в ожидании выздоровления, и лишь после этого, если болезнь брала верх, аббатиса, как милосердный ангел, сама приносила запретный плод — отварное мясо — символ милосердия Божьего и временного отступления от суровых правил обители.
Всё это время монахиня находилась в состоянии духовного отчуждения. Ее отлучали от святых тайн, от участия в богослужениях, от общей жизни общины. Она оставалась один на один со своей болезнью и с осознанием временного изгнания из духовного сестричества.
Возвращение в обитель было не менее сложным. Оправившись от недуга, монахиня вновь представала перед капитулом, каясь не только в болезни, но и в «невоздержанности» в пище. Ей назначалось дополнительное покаяние, чтобы искупила временную слабость и вернула себе полноценное место в строгом, но едином монашеском круге.
Фьорелла боялась, что ее тоже причислят к разряду немощных, и придется пройти через эту унизительную процедуру. Девушка знала, что в миру беременная женщина и в самом деле подчас считалась недомогающей. По крайней мере, так было с Лукрецией, второй женой дяди. Во время беременности доктора предписывали ей покой, особую диету и существование, скованное ограничениями и лишенное привычной активности. Каким именно образом женщины в положении воспринимаются в монастыре, для Фьореллы было загадкой.
Но, по всей видимости, на этот счет не было каких-то единых установленных правил, потому что присутствие беременных в монашеских обителях не являлось распространенной практикой.
После проникновенных слов о священности долга матери, которая должна во что бы то ни стало сохранить и выносить дитя, аббатиса объявила Фьорелле, что та будет вести обычную жизнь, участвуя во всех службах и послушаниях, но… питаться ей предписано не в общей трапезной, а в лазарете. Объяснение матери-настоятельницы было таким: «Дитя, что растет во чреве твоем, нуждается в обильной и полноценной пище. Не пристало ему сидеть на хлебе и воде, которыми питаешься сама». Фьорелла кивнула согласно, но сердце ее при этом неприятно сжалось. Как ни странно, вызвано это было вовсе не воспоминанием о монастырской пище.
Фьора подумала о частице князя, поселившейся внутри. Эта крупица будет расти и превратится со временем в ребенка — вечное, мучительное напоминание о пережитом кошмаре.
Аббатиса Агнесса призывала ее полюбить это дитя. Но как полюбить плод насилия, горький итог тех страшных ночей, которые довелось пережить, результат осквернения души и тела? Мысль о беременности, о растущем внутри тела ребенке, вызывала не материнское чувство, а глубокую, всепоглощающую тоску. Это не радостное ожидание, а нежеланное бремя, которого она не хотела.
Как обрести силы принять его? Принять это дитя, значит, принять и способ зачатия. Значит, простить насилие и простить самого насильника. Но она не может сделать это! Страх и неприятие заполняют всё ее существование. Взрастить посреди этих эмоций чувство прощения — это за пределами ее сил. Это было бы равносильно предательству самой себя, своего искалеченного достоинства и глубочайшей душевной травмы.
В голове Фьореллы царил хаос. Внутри нее шла непрерывная, изматывающая борьба. Внутренний голос вновь и вновь задавал одни и те же вопросы: «Почему именно я? За что мне всё это?» От этих мыслей хотелось спрятаться, исчезнуть, закрыть глаза и представить себе хотя бы какое-то освобождение — пусть даже иллюзорное. Фьорелла отчаянно пыталась убежать от реальности, что навязывала ей роль, к коей не была готова.
Она не хотела принимать того, кто рос внутри. Дитя во чреве казалось не началом новой жизни, а воплощением страха и боли, напоминанием об утрате собственной свободы. И всё же где-то в глубине души Фьора понимала: она отвергает не ребенка, не беззащитное существо, а саму ситуацию, в которую ее загнали, и тот факт, что ее судьбой распоряжается человек, не имеющий на это ни морального, ни человеческого права.
Эти горькие, путаные размышления еще сильнее сгущали чувство безысходности. Фьорелла искала в себе хотя бы толику внутреннего покоя, пыталась примириться с этим обстоятельством, но пока это казалось недостижимым, почти невозможным.
Ее беременность — не просто нежеланная. Это постоянный, мучительный кошмар, свидетельствующий о сломленной воле, о попранном доверии к миру, о крахе всех надежд. Каждая клеточка ее существа противится этому принудительному сожительству с частью того, кого страшится и не хочет видеть.
Комок крови и плоти князя питается ее силами, ее здоровьем, ее душевным равновесием. Он отнимает у нее надежду на возможность иного, благополучного разрешения этой ужасной ситуации. Фьорелла видела впереди не счастливое материнство, а бесконечный ряд мрачных дней, в которых каждый вздох ребенка, носящего в себе кровь насильника, — приговор к вечному страданию, постоянным воспоминаниям о том ужасе, который пришлось пережить.
Каждый крик этого дитя будет резать по живому душу. Каждая улыбка его будет напоминать о том, что оно родилось вопреки ее желанию, вопреки ее воле, что само его появление на свет разрушило, разметало по кусочкам светлый храм ее души.
То, что Фьорелла чувствовала, было не просто неприязнью — это была отчаянная борьба за сохранение собственного «я», за возможность хоть как-то очиститься от грязи, в которую с головой окунули. Такие чувства были продиктованы не жестокосердием, а глубочайшей травмой и насущной необходимостью защитить себя, защитить жалкие остатки своей души и разбитой жизни от постоянного присутствия в ней дитя, служащего напоминанием о том, кто испоганил, растоптал ее жизнь. Взрастить посреди этих жгучих, болезненных чувств прощение князя и принятие его ребенка — задача непосильная.
Обо всём этом Фьорелла думала, сидя за обеденным столом лазарета. Она поддевала ложкой ризотто с креветками и отправляла его обратно в миску. Есть не хотелось, аппетита не было. Но и дурнота, к счастью, тоже немного отступила.
С момента, как она узнала о своей беременности, прошла неделя. Все эти семь дней в основном строились по уже привычному сценарию: восемь дневных служб, занятия с девочками в школе, собрания сестер в зале капитула, проповеди и нравоучения магистры Ипполиты, чтение в перерывах и… личная молитва Господу, чтобы … избавил от этого плода. Но Бог, похоже, забыл о ней или… решил провести по всем кругам ада.
От безрадостных мыслей Фьореллу отвлек странный шум в монастырском кьостро. Она поднялась из-за стола и прильнула к окну. Спустя мгновение к ней присоединилась и инфермиера Тереза. Они вместе наблюдали за скоплением изрядного количества монахинь у монастырских ворот.
Сестры, подобно пчелам, сбились в густой рой и возбужденно гудели о чем-то. В их взглядах, устремленных ко входу в обитель, мелькало беспокойство, смешанное с интересом. Их явно распирало любопытство, кто именно нарушил устоявшийся порядок жизни обители. Они то и дело озирались по сторонам, как будто ждали кого-то.