Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 40)

В присутствии князя Фьорелле бессознательно хотелось сжаться в комочек, стать невидимкой, книжной молью, бестелесной тенью. Но она вынуждена была всякий раз спускаться к завтраку, обеду и ужину за общий стол. Его светлость редко смотрел на нее прямо, но у Фьоры было стойкое ощущение, что его глаза следуют за ней повсюду. Даже стоя к нему спиной (особенно спиной), она всем телом ощущала примагничивающий жаркий взгляд.

Фьорелла не была бесчувственной глупой дурочкой и интерес князя к своей персоне ощущала. Вот только природу этого интереса поначалу понять не могла. Точнее не так. Девушка пыталась ее интуитивно нащупать. Все взгляды его светлости были явно замешаны на голоде, который испытывает этот мужчина, и ей далеко не сразу пришло в голову, что именно она и есть причина этого голодного интереса. Под пристальными взглядами его светлости Фьора чувствовала себя совершенно раздетой. В интересе князя к ней было что-то темное и пугающее, глубинно-мужское, и именно оно вынуждало Фьореллу опускать взгляд и втягивать голову в плечи в присутствии теткиного супруга. Стоило только столкнуться своими глазами с его, как интуиция буквально вопила: «Опасность!»

И всё же Фьорелла старалась не гостить подолгу во владениях богини Мизерии[363]. Постепенно ей наскучило находиться в добровольном заточении, быть пленницей собственных страхов и сомнений. Она начала понемногу выходить из отведенных покоев — сначала осторожно, будто пробуя почву под ногами в болотной топи, а потом всё смелее, пользуясь редкими моментами, когда его светлость князь покидал виллу по многочисленным делам.

Фьора успела кое-что узнать о характере нового брака тети Лукреции. Ей было уже известно, что женитьба Алессандро Дамиано Филанджери Ла Фарина имела не романтический, а расчетливый подтекст. Князь намеревался поправить пошатнувшееся благосостояние своего рода, подточенное безрассудными тратами старшего брата.

Эта его цель ощущалась во всём. В просторных коридорах виллы то и дело встречались собранные, деловитые мужчины — поверенные, коих князь призвал для улаживания долговых дел. Их присутствие не могло остаться незамеченным. Тихие обсуждения возникающих проблем по углам… Шелест бумаг в их руках… Звон монет в денежных мешочках во время торопливого спуска по мраморным лестницам дворца… В воздухе буквально витал запах чернил, долговых обязательств и пропылившихся кампьоне[364], а вместе с ними — ощущение, что за роскошной оболочкой виллы прячется напряженная борьба за спасение фамильного имени.

Во всей этой суете дворцовая библиотека казалась настоящим островком умиротворения. Здесь время словно замирало, а сама тишина имела вес и глубину: ее можно было черпать ладонями, как прохладную родниковую воду.

Фьора тянулась сюда почти инстинктивно. Для нее запах старых книг — смесь специфических ароматов пропылившейся кожи, переплетного клея и сухой бумаги — был ароматом детства. Отец, преподаватель античной литературы, древнегреческого и латинского языков, приучил ее видеть в книгах не просто страницы с картинками, а врата в мир Гомера и Вергилия, за которыми можно было услышать голоса героев, давно ушедших в легенды.

Каждая полка в этой библиотеке казалась ей причалом, к которому можно пристать, спасаясь от штормящего моря жизни вне ее стен. Здесь не ощущалась беспокоящих взглядов князя, не слышался шелест долговых бумаг, не витал запах напряжения и тревоги. Вместо этого рождалось волнующее предвкушение, ведь за каждым корешком тут скрывалось бескрайнее море знаний и увлекательных историй, способное унести прочь от реальности, в безопасное и прекрасное место, где сердцу уютно и покойно.

Для Фьореллы библиотека была не просто комнатой — это было убежище, где она могла снова стать собой, дочерью ученого, а не пленницей чуждого и опасного дома. Здесь ее мысли расправляли крылья, а душа умиротворялась, находя утешение в строках древних авторов, которые умели говорить о вечном, пережив любое земное смятение.

Скользя кончиками пальцев по корешкам книг, тесно прижавшихся друг к другу на полках, уходящих ввысь, к самому потолку, Фьорелла ощутила внезапный, почти детский трепет в груди. Она вытянула наугад старинный том, почувствовав под пальцами приятную прохладу переплета, гладкость тисненой кожи, шероховатые следы времени на углах. Перелистнув несколько страниц, пожелтевших и хрупких, как засушенные листья, вдохнула сухой, чуть пряный аромат старой бумаги — запах ушедших в небытие лет, запах чужих мыслей, чужой жизни.

Вдруг в ее голове вспыхнула детская мысль: если одолеть все эти книги, смогут ли они дать ответы на вопросы, что рождаются в уме, в сердце, в самых тайных глубинах души?

И тут же, как молния, пришло осознание: книги пишут люди. Каждый из них — пленник собственных вопросов, тревог и непостижимых истин. Они берутся за перо не потому, что уже знают ответы, а потому что ищут их для себя. А это значит: нет в мире книги, способной удовлетворить все искания человека. Даже если собрать все книги мира, они не исчерпают бесконечный поток вопросов, ведь их рождает сама жизнь, бесконечная, переменчивая, как море, и куда более многообразная, чем истории, что успели запечатлеть перо и бумага.

Фьора мягко захлопнула том, и в ее воображении вспыхнул образ: книги — это звезды в бескрайнем небосводе познания, а сама жизнь — безбрежный космос, где звезд всегда меньше, чем той бездонной тьмы, что простирается между ними. И, возможно, именно в этой тьме и рождаются самые важные вопросы.

Внезапный прилив поэтического вдохновения вспыхнул в ней, как искра в сухом порохе, и Фьорелла почти бегом подошла к скриттойо-ин-пьеди[365] из темного палисандра, украшенного тонкой инкрустацией и бронзовыми накладками. Стол-конторка стоял у окна, так, чтобы пишущий мог использовать щедрый поток естественного света, струившийся сквозь стекло.

Она вытащила из полочки под столешницей чистый лист из аккуратной стопки, а из бронзового портапенне[366], стоявшего на углу письменного набора, вынула гусиное перо. Торопливо обмакнув его в чернильницу, едва успела поднести перо к бумаге (страх упустить снизошедшее вдохновение подгонял ее движения), — и слова из нее полились так стремительно, словно их диктовал кто-то свыше. Она строчила буквы, связывала их в слова, иногда резко вымарывала неудачные эпитеты, тут же заменяя на более точные и звучные. Почерк был быстрым, чуть наклонным. Казалось, буквы летят вперед, пытаясь опередить руку хозяйки.

Через какое-то время — меньше, чем можно было подумать, — новый сонет был готов. Бумага пятнила кляксами между строк и пахла не до конца просохшими чернилами, которые еще блестели на свету, но Фьора улыбалась, чувствуя удовлетворение. Осталось переписать стих набело в поэтический альбом, который, словно верный хранитель ее творческих тайн и откровений, терпеливо дожидался хозяйки в теперешних покоях.

Но вдруг боковое зрение уловило какое-то движение за распахнутой входной дверью. Звук знакомой твердой поступи подсказал: его светлость князь уже вернулся в палаццо и только что прошел по коридору мимо библиотеки. Фьорелла резко напряглась и не успела даже с облегчением выдохнуть, как мужчина вдруг отшагнул назад и заглянул вглубь помещения, где она находилась. Вероятно, его светлость не сразу ощутил присутствие человека в библиотеке и теперь решил убедиться, что зрение его не обмануло.

Фьора буквально похолодела, когда князь развернулся и уже неспешным, размеренным шагом вошел в пространство хранилища книг. Он приближался к ней, глядя пристально, практически не отрывая глаз от ее лица. Страхи, с недавних пор поселившиеся в душе, вспорхнули с насиженных мест, как птицы с родных гнезд при оглушительном выстреле. Сердце Фьореллы начало пропускать удары, так что звук шагов князя заметно опережал его биение.

У его светлости была одна особенность, которая приводила Фьору в невольный трепет. Он одним лишь взглядом, не подавая голоса, мог замораживать людей, вгонять их в ступор, превращать в каменные межевые столбы. Черные глаза с длинными густыми ресницами издали создавали эффект сурьмяной подводки, которую обычно делают молодящиеся женщины. А сами глаза… Казалось, из них смотрит адская бездна. Глядя в них, можно было поверить в утверждение, что некоторые люди могут убивать одним лишь взглядом.

Подойдя ближе, мужчина не поздоровался, а лишь негромко произнес:

— Выражение вашего лица буквально вопит, что вы увидели не меня, а самого Минотавра[367].

Фьора решила промолчать, хотя вряд ли сейчас могла бы вымолвить хоть слово. Волнение в груди вдруг выместило все слова из ее головы.

Взгляд князя упал на исписанный лист бумаги, лежащий на поверхности скриттойо.

— Что это у вас? Бильеду?[368] — низкий голос с хрипловато-рычащими нотками выразил подозрительное недовольство.

Фьорелла протянула руку, чтобы убрать исписанный лист бумаги со столешницы, но мужская рука ее опередила.

Князь встряхнул листок и пробежался по нему глазами с жестким, колючим прищуром. И снова цепкий взгляд рыбацким багром впился ей в кожу. Острый, пронзительный, пробирающий до самых костей. От этого взгляда Фьоре хотелось не просто прикрыться, хотелось между собой и мужчиной возвести крепостную стену, которую не только взгляд, стенобитное орудие не могло бы пробить.