Ана Менска – Бьянколелла. Вино любви (страница 2)

– Успокойся, Мария! – ответил ей второй женский голос. – Графа понять можно. Мне кажется, он не может без стыда и раскаяния смотреть на эту девочку. Вспомни тот день, когда она родилась. Граф тогда бушевал, как Везувий! За пятнадцать лет службы в этом доме я ни разу не видела его в такой ярости. До сих пор перед глазами – полный отчаяния взгляд молоденькой графини, когда она на сносях в ужасе убегала от него по коридору, а потом споткнулась и кубарем полетела с лестницы.

На какое-то время женщины замолчали, а потом первая из них со вздохом произнесла:

– Да, если бы не то падение, бедняжка, может быть, и не померла бы в родовой горячке. Слава Деве Марии, что хотя бы эта малютка живой родилась! Правда, как по мне, так уж лучше бы Господь прибрал крошку к себе на небеса, чем при живом и богатом отце коротать век в монастыре. Вот уж воистину: не о чем горевать, коль у тебя есть мать!

– Ладно, Мария, хватит болтать, – вновь вступила в разговор ее соседка по комнате. – Туши свечу. Завтра вставать ни свет ни заря.

Свет погас, и Бьянка, всё это время стоявшая за дверью и с замиранием сердца слушавшая тихие голоса, ощутила, как в горле нарастает ком, а в сознании всплывает цифра, увиденная днем на материнском надгробии. 1742 год. Это же год ее рождения! Это о ней только что шептались женщины за дверью. И вдруг, как вспышка молнии, детское сознание раскроила догадка: это из-за нее умерла мамочка. Ее рождение – причина гибели этого светлого ангела, дарящего свет! Именно поэтому отец злится на нее и не хочет видеть! Липкая испарина покрыла лоб. Руки онемели. Ноги обессилели. Девочка покачнулась и, теряя сознание, ударилась о дверь, после чего сползла на пол.

Очнулась она на чьей-то не очень свежей кровати. Мягкие женские руки интенсивно растирали ее виски, а заботливый голос нежно приговаривал: «Давай же, детка, открой глазки! Ну, дыши глубже, сейчас станет легче». Медленно открыв глаза, девочка увидела в тусклом свете свечи испуганное лицо той самой доброй женщины Марии.

Сейчас, тринадцать лет спустя, Бьянка невольно поежилась, припоминая события того дня. Желая выкинуть из памяти гнетущие осколки воспоминаний, девушка окинула взглядом скромную обстановку комнаты. В ней Бьянка останавливалась, когда в годовщину смерти матери, совпадающую с днем ее рождения, приезжала из монастыря в дом отца. Девушка положила на кровать стопку полотенец, которую всё это время держала в руках, и вышла на балкон.

Ночь плотным черным велоном[1] окутала город. Звезд на небе видно не было. Должно быть, их проглотили тяжелые предгрозовые тучи, которые бесформенными чудовищами наползали на город с моря. Нагретый за день солнечными лучами камень городских построек остывал, разливая в воздухе жаркую истому. Ветер стих. Над садом повисла какая-то звенящая тишина. Не было слышно ни шороха листвы, ни пения птиц, ни стрекота цикад. Природа застыла, замерла в ожидании освежающего дождя.

Бьянка глубоко вдохнула душный влажный воздух неаполитанской ночи в надежде хотя бы немного освежить голову и избавиться от дурных воспоминаний. Но, кроме пьянящего, дурманящего аромата, источаемого ангельскими трубами растущей под балконом белоснежной бругмансии[2], ничего не почувствовала.

Конец мощной ветки разросшегося старого платана лежал, как мохнатая лапа, на перилах балкона. Бьянка подошла к ней, погладила, словно приветствуя, красивые резные листья:

– Ну, здравствуй, дружок! Надо же, как ты вымахал за этот год! Настоящий исполин, но всё такой же бесстыдник: так и норовишь сбросить свои одежды. Смотри, не шали! Иначе садовник накажет тебя и обрубит твои роскошные руки-ветви!

Комната Бьянки располагалась в дальнем крыле палаццо. Обычно здесь никто из домочадцев, кроме слуг, не обитал. Поэтому платан никому особо не мешал, и его никто не трогал.

Постояв еще немного на балконе, Бьянка вернулась в комнату. Она не спеша разделась, аккуратно разложила на табурете из красного дерева белый хабит[3] и черный велон. Заколола волосы гребнем и накрутила на голове тюрбан из тонкой холстины.

В одной батистовой камизе[4] девушка на цыпочках проскользнула в смежную каморку, служившую ей туалетной комнатой. Там остывала ванна, которую приготовила для нее Марселла. Погрузившись по самую шею в теплую воду, Бьянка наконец расслабилась, откинула голову на бортик и, нежась в освежающей влаге, прикрыла глаза.

Сегодня Господь немало поспособствовал претворению в жизнь ее самой заветной мечты. Этот день можно по праву назвать чудесным подарком судьбы, за что она обязательно возблагодарит Создателя в вечерней молитве. Еще утром, покидая монастырь и направляясь в дом отца на ежегодную поминальную мессу по матери, она и представить себе не могла, какой сюрприз ее там поджидает.

После службы в семейной капелле отец бесстрастным голосом сообщил, что в кабинете Бьянку дожидается поверенный ее родни по материнской линии. За восемнадцать лет жизни девушка не только не видела родственников по матери, но даже ничего не слышала о них. И вот, переступив порог отцовского кабинета, увидела около окна высокого синьора в строгом однобортном камзоле и черных кюлотах. На голове у него красовался седой парик. Всем своим видом мужчина выражал слегка надменную деловитую сдержанность.

Представившись синьором Пулетти, этот человек сообщил Бьянке, что скончавшаяся две недели назад графиня Элеонора Бенедетта Руффо, ее бабушка по материнской линии, оставила своей единственной внучке небольшое наследство. А он, согласно завещанию, назначен его распорядителем до момента возможного вступления Бьянки в брак.

Весть о кончине родственницы, которую девушка никогда не видела, очень опечалила ее. Она подумала, что вечером нужно будет обязательно помолиться об упокоении души графини.

Материальная сторона дела не слишком волновала девушку: ее потребности в монастыре были скромны. Отец полностью обеспечивал ее содержание. В обители она никогда и ни в чем не нуждалась. О замужестве Бьянка не помышляла, поэтому сразу решила, что это наследство поможет оплатить обучение живописи, не обращаясь за помощью к отцу, которого она по-прежнему побаивалась.

Конечно, крестная аббатиса и падре Донато обещали ей помочь. Но теперь к тем двадцати золотым карлино[5], которые ей ежемесячно выдают на личные нужды и которые Бьянка практически не тратит, оставляя на хранение матушке Селесте, она сможет добавить деньги из наследства. Поверенный обещал перечислить его часть в монастырь. В этом случае у нее появится шанс самостоятельно профинансировать из собственных средств столь вожделенное предприятие.

Теперь Бьянка сможет не только брать уроки живописи, но и уговорить матушку Селесте посетить галерею во Флоренции, о которой писал в своем путеводителе Франческо Бокки. Он утверждал, что эта галерея превосходит все другие по красоте, что она полна античных статуй и благородной живописи и что там собраны для изучения многие шедевры Леонардо да Винчи и Микеланджело.

За восемнадцать лет жизни Бьянка не бывала нигде, кроме монастыря Санта-Роза-да-Лима, в котором находилась с рождения, и неаполитанского дома графа Сартори, который она посещала один раз в году.

Монастырские фрески она знала наперечет и могла с закрытыми глазами по памяти воспроизвести малейшие детали, изображенные на них. Назвать каждую краску, которую использовал живописец.

Богатое убранство палаццо Сартори было знакомо ей значительно хуже. Бьянка могла бы сказать, что за четырнадцать визитов в отчий дом она увидела лишь незначительную часть этого дворца. Навещая родственников, девушка старалась избегать лишних встреч с ними. Как правило, она уединялась в этой скромной комнатке, похожей по своему убранству скорее на монастырскую келью, и посвящала досуг чтению Библии либо другой книги на латыни или древнегреческом, взятой с собой в дорогу из монастырской библиотеки.

Те интерьеры палаццо, которые ей удалось за это время увидеть, были украшены чересчур яркой, мажорной живописью, что должно было в большей степени подчеркнуть богатство и статус хозяев, нежели свидетельствовать об их утонченном и изысканном вкусе.

А потому Бьянка, с малых лет увлекающаяся рисованием, мечтала воочию увидеть работы великих мастеров, о которых либо читала в книгах, либо слышала от падре Донато. Тому по церковным надобностям частенько доводилось бывать и в Папской области[6], и в Венецианской республике[7], и в различных уголках Неаполитанского королевства[8]. Приходилось посещать ему и известные на весь мир культовые сооружения, расписанные руками настоящих титанов живописи. Теперь, обладая собственными средствами, Бьянка и сама сможет познакомиться с этими шедеврами.

Благостно улыбаясь, девушка буквально зажмурилась от удовольствия. Она представила, как завтра поделится радостью с падре, как тот обнимет ее, поцелует ласково в лоб. Как в помутневших стариковских глазах запрыгают знакомые добрые лучики…

Растворившись в мечтах, Бьянка внезапно ощутила бесцеремонное прикосновение чужой руки к своей шее, отчего по позвоночнику мгновенно пополз холодок. В ту же секунду мужской голос за спиной фривольным тоном прошептал в ухо:

– Радость моя! А я уж было отчаялся вновь насладиться вашими прелестями!