Ана Адари – До встречи в созвездии Девы (страница 4)
Придворные с равнодушными лицами смотрели на дрожащего от холода подростка, стоящего под дулом заряженного ружья. Тетка прицелилась вроде бы в мишень. Но кто их знает, самодержцев? Если дуло переведут немного вправо…
«Это мафия, детка, — сказала я себе, собрав в кулак и нервы, и мужество. Завязалась в узел, короче. – Хочешь выжить – заручись поддержкой главаря».
И послушно повернулась через плечо, как по команде «на-право!», давая рассмотреть себя со всех сторон. Решается моя судьба, и мало ли, что мне пообещали. Какая-то Суаделла. И где? На Земле!
А мы уже за пределами Солнечной системы. Кому предъявлять претензии? Юпитеру? Наших здесь нет.
— А чего такая маленькая и тощая? – недовольно спросила тетка, опуская ружье. Оценила мою покорность.
Сама она возвышалась, чуть ли не на голову даже над мужчинами! И была невероятно толста! Эта глыбища бесцеремонно меня рассматривала, прикидывая: гожусь или нет?
И видимо осталась недовольна. Потому что подняла ружье, прицелилась и – бах! Я поневоле вздрогнула. Но, похоже, пальба в царских хоромах была обычным делом. Государыня забавляется. Стресс снимает.
— Говорят, ты болезненная? – меня сверлили взглядом, пока заряжалось ружье, и тренировку по стрельбе поставили на паузу. – А чего такая смурная и неказистая?
На себя-то посмотри! Я невольно вспомнила русские сказки, которыми так щедро потчевали в Измайлово. Чудище-страшище!
— Остерман, — обернулась тетка к шеренге придворных. Смотрины мне устроили по полной программе. – Подь сюда!
Один из моих благодетелей поспешно шагнул вперед, и мой взгляд невольно уперся в белые чулки. Чистоплюй. Подкладка у плаща тоже была белая, шелковая. Сам-то утеплился! А я стояла в одном только платье и невольно ежилась.
Пахло порохом и свечной гарью. Не знаю, как в парадных комнатах, а судить по галерее – это сарай! В щели дует, потолки низкие, закопченные.
— Я здесь, государыня-матушка!
— Ты кого мне привел?
— Это ваша племянница, единственная дочь Екатерины Иоанновны, старшей сестрицы вашей.
— Это я и без тебя знаю! А родить она сможет?
Я снова вздрогнула. Мне всего тринадцать! Родить?! Ничего себе, счастье привалило! А где обещанное богатство? Где сладостное безделье? Праздник вечный где?
— Она сможет, — не моргнув глазом, сказал вице-канцлер. – Подрастет маленько – и сможет.
— И сколько мне ждать?! – грозно спросила самодержица.
— Вы ищ
— Я?! Нет уж, други мои. Вы в этот воз впряглись, вы и вывозите. Сам этим займись, понял? Найди там… Принца какого-нибудь. На худой конец герцога.
— Слушаюсь, ваше величество!
Величество подняло ружье и снова – бах! Надо сказать, что тетка палила метко. Вот только уши закладывало. И от ее голоса тоже.
Не удивительно, что она не замужем, по слухам, иноземного принца, решившего как-то подкатить, дружно высмеяли и выперли из Санкт-Петербурга, всучив шубу с царского плеча. По старинному русскому обычаю. Небось, бедняга в этой шубе утонул. Ничего, будет вместо одеяла.
Мне захотелось сбежать. К тому же я окоченела. Остерман подошел и вдруг обнял меня. Нет, это не была фамильярность. Меня просто хотели согреть. Пока не околела тут.
— Разрешите идти, ваше величество?
— Ступай.
— А… каково ваше решение?
— Я подумаю.
И снова – бах! Ружье все время должно быть заряжено, пока самодержица в галерее, — вот что я поняла. Это место дрессировки новеньких. Ну и допроса с пристрастием. Похоже, что боевое крещение я прошла. Хоть и щуплая, а роста небольшого, но характер налицо.
— Идем, — подтолкнул меня к двери Остерман. Полдела он провернул.
Я дала себя увести. Дрожала с перепуга, эмоции переполняли.
— Ну а что? Императрица же, — сказал в макушку Остерман. И добавил: — Правительница.
Даже обидно, что женщине, положившей начало «бабьему царству» в России, историки уделили так мало внимания. А ведь она сама правила! И военные кампании сама планировала! Глядя на заряженное ружье, лежащее на столе.
Что касается ее фаворита, не все так однозначно. Других-то не было. Не трогала теткино сердце мужская красота. А вот из ружья палить была горазда.
— Хорошо, что зима, — вздохнул Остерман. – У нас летом окна нараспашку. Государыня стреляет во все, что мимо летит. Вороны, галки, воробьи. И в меткости с ней ни один гвардеец не сравнится.
— Вы уверены? – робко подала голос я. – В самом деле, не сравнится?
— Что, страшно?
Я, молча, кивнула.
— Идем, поговорим.
В комнате, куда меня привели, было тепло. Как хорошо-то, а! Вот оно, счастье!
— Садись.
Я села.
— Крещение примешь? – без обиняков спросил Остерман.
Я, молча, кивнула.
— Молодец. Я уговорю государыню: она сама будет твоей крестной. Вроде как удочерит.
— А почему… — я решилась. – Почему у нее самой нет детей?
— Молчи об этом! И вообще: пока ты никто, язык за зубами держи.
— А моя мама… — робко заикнулась я.
— И об этом молчи.
Я вспомнила, что мама старшая из сестер. И если уж мужская линия пресеклась, то справедливо было бы женщину делегировать на престол по праву первородства. Тетка тоже об этом помнила.
Но мама была тяжело больна, и ее оставили в покое.
Меня стали готовить к обряду Крещения. Потянулись однообразные унылые дни. Прошел месяц, другой… Наступила весна, и стало намного легче.
Небо уже не давило, не нависало свинцовой плитой прямо над головой. Облака разошлись, распоротые, как острыми ножами сверкающими солнечными лучами. И под грубым серым полотном оказался нежнейший лазурный шелк.
Прогулки стали приятными, и я частенько ускользала от грозного наставника, главы Синода, чтобы пройтись вдоль Невы, поглазеть, как течение уносит в Финский залив нерастаявший лед.
Никто мною особо не интересовался. Я поняла, что тетка еще раздумывает. Но видимо уговорили. Фаворит подключился. У него на меня были планы, как потом выяснилось.
В апреле назначили дату. Мне оставался месяц, чтобы затвердить каноны православия и без запинки пройти обряд. Пост, очищение, молитвы бесконечные. Тут уже не до прогулок.
Я благоговейно слушала своего наставника. Повторяла за ним слово в слово. Была послушной девочкой, короче. Мне нужен был титул. Официальный. И я его получила.
В купель вошла в одной сорочке. И честно окунулась с головой в освященную воду. Трижды.
— Крещается раба божия Анна…
После чего меня облачили уже в крестильную рубаху и на шею надели православный крест. Мы с батюшкой трижды обошли купель. Тетка наконец-то улыбнулась.
— … Леопольдовна, — вспомнила вдруг я.
Почему ж не Карловна? Папу вроде так звали. Откуда Леопольд какой-то взялся? Митрополит напутал? Вот башка дырявая! А мне теперь с этим жить и в историю войти!
Зато государыня дала мне свое имя! Умирающая мама слабо улыбнулась. Это ведь она примирила двух упертых женщин. Царицу Прасковью и ее младшую дочь. Они друг друга не выносили. Но перед смертью моя мама уговорила вдовствующую царицу написать Анне в Курляндию.
Видимо, тетка об этом вспомнила перед моим крещением. И даже подошла потом к старшей сестре.