Амор Тоулз – Джентльмен в Москве (страница 21)
Девушка посмотрела на своего спутника с нежностью, с которой Наташа смотрела на Пьера в конце второго тома романа «Война и мир».
– А какое вино вы выберите к вашему мясу? – спросил «шахматный офицер».
Молодой человек неуверенно взял в руки винную карту. Кто знает, может быть, он впервые в жизни заказывал в ресторане вино. Он не только не знал, в чем заключалось отличие урожаев 1900 и 1901 годов, он вряд ли вообще понимал разницу между бордо и бургундским.
Он долго изучал винную карту. Наконец «шахматный офицер» наклонился и, показывая пальцем, высокомерно произнес: «Может быть, риоху?»
Риоха?! Да это вино вступит в схватку с тушеным мясом, как Ахиллес с Гектором. Риоха убьет мясо ударом по голове, привяжет к своей колеснице и потащит за собой для устрашения всех защитников Трои. И кроме всего прочего, риоха явно стоила в три раза дороже, чем вино, которое молодой человек мог себе позволить.
Граф покачал головой и грустно подумал, что опыт – это вещь совершенно незаменимая. Вот официанту представилась возможность выполнить возложенные на него обязанности. Он мог бы с легкостью порекомендовать подходящее вино, помочь молодому человеку, сделать так, чтобы оба они остались довольны, и молодые люди полюбили бы друг друга. Но «шахматный офицер» не только не выполнил своих прямых обязанностей, продемонстрировав, что у него отсутствует чувство такта, но и загнал клиента в угол. Молодой человек не знал, что делать, чувствовал себя так, словно на него смотрели все посетители ресторана, и был уже готов принять медвежью услугу официанта.
– Позвольте дать вам совет, – не выдержал граф. – К мясу по-латышски лучше всего подойдет бутылка мукузани.
Граф наклонился к столику молодых людей и показал им название вина, напечатанное в самом начале винной карты. То, что мукузани было в несколько раз дешевле риохи, не стоило обсуждения между настоящим джентльменами.
– Грузины выращивают виноград для того, чтобы сделанное из него вино пили с тушенным по-латышски мясом, – добавил он.
Молодой человек посмотрел на свою спутницу, словно спрашивая ее: «Кто этот странный человек?», а потом повернулся к официанту:
– И бутылку мукузани.
– Хорошо, – ответил официант.
Через несколько минут появилась бутылка мукузани, вино открыли, разлили, и спутница молодого человека попросила его рассказать о своей бабушке. Граф почувствовал, что сыграл небольшую, но положительную роль в отношениях молодых людей за соседним столиком. Он решил не идти в «Боярский», позвал Петю, попросил его отнести Нинин подарок в свой номер и заказал себе мясо по-латышски с бутылкой мукузани.
И, как он и подозревал, и сама еда, и сочетание ее с вином были идеальны. Мясо оказалось сочным и мягким, лук слегка карамелизированным, абрикосы не были передержаны. Все три ингредиента слились в едином, одновременно сладком и отдающем дымком порыве, создавая настроение, когда тебе хочется сидеть у камина и слушать цыганские песни.
Граф пил вино. Молодые люди за соседним столиком посмотрели в его сторону и, установив с графом контакт глазами, подняли бокалы в знак благодарности за его помощь. Потом они вернулись к своему разговору, который стал таким тихим и, видимо, личным, что из-за музыки его совершенно не стало слышно.
«Юные влюбленные, – подумал граф с улыбкой. – Вот в этом, в отличие от поэзии, нет ничего нового».
– Желаете что-нибудь еще? – спросил его официант.
Граф на мгновение задумался и заказал маленькую порцию ванильного мороженого.
После ужина граф вышел в фойе отеля и увидел одетых в смокинги четырех людей с кожаными футлярами для музыкальных инструментов в руках. Это были музыканты, которых иногда нанимали играть в ВИП-залах на втором этаже.
Трое музыкантов были уже в летах. У них были седые волосы и выражение усталого профессионализма на лицах. Один же из скрипачей был совсем молодым человеком, которому по внешнему виду нельзя было дать больше двадцати двух лет. Четверо музыкантов подходили к лифту, и тут граф узнал молодого человека.
В последний раз он видел его в 1914 году, когда князю Николаю Петрову было, наверное, не больше тринадцати. С тех пор прошло уже много лет, и граф, скорее всего, и не узнал бы его, если бы не его скромная улыбка, которая была отличительной чертой всех князей этого рода.
– Николай? – произнес граф. Четверо музыкантов повернулись и посмотрели на него.
– Александр Ильич? – неуверенно спросил Николай и улыбнулся знакомой графу улыбкой.
– Он самый.
Князь сказал коллегам, что догонит их.
– Рад вас видеть, Александр.
– А я – вас. – На лице князя отразилось удивление: – Что это вы держите в руках? Мороженое?
– Ах да. Но это не мне.
Тот кивнул, но не спросил, кому предназначалось мороженое.
– Есть ли новости от Дмитрия? – спросил граф.
– Мне кажется, что он сейчас в Швейцарии.
– О, там самый чистый воздух во всей Европе, – ответил граф.
Князь пожал плечами, словно хотел сказать, что он это уже слышал, но не может ничего добавить, потому как лично об этом мало что знает.
– Когда я видел вас в прошлый раз, вы играли Баха на вечеринке у вашей бабушки.
Николай улыбнулся и приподнял руку с инструментом в футляре.
– Я и по сей день играю Баха на вечеринках. – Он показал на дверь лифта, на котором уехали его коллеги, и добавил: – Между прочим, это был Сергей Эйсенов.
– Не может быть!
Сергей Эйсенов был известным в начале века преподавателем музыки, услугами которого пользовались семьи, жившие в пределах Бульварного кольца.
– В наше время не так просто найти работу, но Сергей всегда выручает меня, когда у него есть возможность.
У графа, конечно, было много вопросов к Николаю. Кто из членов его семьи остался в Москве? Жива ли его бабушка? Живет ли сам Николай в их прекрасном доме на Сретенке? Но они стояли в фойе отеля, где в тот момент было много людей, что не располагало к долгому разговору.
– Меня уже, наверное, ждут, – заметил Николай.
– Понимаю. Не буду вас больше задерживать.
Князь дружески кивнул и направился вверх по лестнице, но потом обернулся:
– Мы будем здесь играть вечером в следующую субботу. А после выступления сможем поговорить.
– Прекрасно, – ответил граф[32].
Лежавший его бабушке. Вазочку с мороженым он поставил на пол. Наливая себе портвейн, он краем глаза увидел, что в комнату тихо вошла серая тень и приблизилась к вазочке с мороженым.
– С праздниками, – сказал граф коту.
– Мяу, – ответил кот.
На часах было одиннадцать. Граф сел на стул, взял в руки «Рождественскую песнь»[33] и стал ждать наступления полночи. Бесспорно, для того чтобы ждать целый час, не открывая подарка, когда тебя видит только одноглазый кот, требуется большая самодисциплина. Но граф был с детства приучен к дисциплине. Когда он был маленьким, то к дверям, за которыми стояла елка с подарками, ему разрешали подойти только в полночь.
Однако самодисциплина графа объяснялась не любовью к военной муштре или слепым повиновением правилам, к которым его приучили в детстве. Даже в десятилетнем возрасте всем было понятно (и это могли подтвердить его репетиторы и учителя), что граф – не солдафон и не чувствует себя слишком связанным правилами и разными установками. Граф умел ждать потому, что жизненный опыт показывал, что, дождавшись полуночи, можно было получить максимальное удовольствие от праздника.
Когда тридцать первого декабря отец разрешал ему и Елене открыть двери и войти, в комнате их ждала четырехметровая елка, украшенная гирляндами и игрушками. На столе стояли конфеты из Вены и апельсины из Севильи. И на полу под елкой были спрятаны подарки – деревянный меч для рыцарских боев или фонарь для того, чтобы исследовать подземелья с мумиями.
«Удивительно, как это полученный в детстве новогодний подарок, – с грустью думал граф, – дарит столько радости и приключений, которые можно пережить, даже не выходя из дома.
Сидевший на стуле кот, который до этого облизывал лапы, навострил уши. Видимо, он услышал звуки движения механизма в часах, предвещавшие двенадцать ударов.
Граф отложил книгу и поставил на пол бокал с портвейном. Потом он положил коробку с Нининым подарком на колени и прислушался к бою часов. После того как часы пробили двенадцать раз, он потянул за конец зеленой ленты.
– Как ты думаешь, что там,
Кот посмотрел на графа и начал тихо урчать. Граф кивнул коту и развязал бант на зеленой ленте, поднял крышку и увидел, что внутри коробки лежит еще одна коробка из желтого картона, перевязанная зеленой лентой.
Он отставил большую коробку в сторону, снова кивнул коту и развязал бант на второй коробке. Поднял крышку… и обнаружил, что и в этой коробке находится еще одна коробка. Граф развязал бант на третьей коробке и вынул коробочку размером со спичечный коробок. Он открыл эту, перевязанную темно-зеленой лентой, коробочку и увидел, что внутри лежит Нинин ключ, открывавший все двери в отеле.
Когда граф в четверть первого лег в кровать, он предполагал, что перед сном прочитает всего пару страниц Диккенса, но, начав читать, никак не мог остановиться.
Он дочитал до того момента, когда Скруджа уносит Дух Рождественских Подарков. В детстве граф перечитал эту книгу как минимум три раза. Граф помнил, как Скрудж вместе с Духом попал на простой, но очень веселый праздник у Крэтчитов. Однако граф совершенно забыл о том, что после того как они ушли от Крэтчитов, второй дух перенес Скруджа из Лондона на болото, в котором в жалкой лачуге рядом с шахтой праздновала Рождество семья шахтеров, а потом на маяк, где под звуки прибоя праздновали Рождество двое смотрителей. Потом второй дух унес Скруджа в море, на корабль, где моряки вспоминали родной дом и говорили добрые слова всем, кто окружал их на судне.