Амор Тоулз – Джентльмен в Москве (страница 23)
Как только граф уселся, он обнаружил, что на банкетке напротив него сидит худощавая красавица, одетая на этот раз в длинное синее платье. Она не привела в бар борзых, а сопровождал ее круглолицый лысеющий господин, смотревший на свою спутницу с собачьей преданностью. Граф случайно встретился с дамой взглядом, и они повели себя так, словно недавнего разговора не было вовсе: он перевел взгляд на дверь бара, а она – на своего преданного двуногого обожателя. В этот момент появился Мишка, одетый в новый пиджак и с аккуратно подстриженной бородой.
Граф встал из-за стола и обнял друга. Потом он не сел на свое прежнее место на банкетке, а предложил его Михаилу. Этот, казалось бы, жест вежливости позволил графу сесть, повернувшись спиной к красотке в синем платье.
– Ну, что будем пить, мой друг? – потирая руки, спросил граф. – Шампанское? «Château d’Yquem»?[37] Не откажешься от белуги на закуску?
Но Мишка отрицательно покачал головой, сказав, что хочет пива, и сообщил, что не сможет остаться на ужин.
Графа немного расстроило это известие. Он думал заказать на ужин фирменную запеченную утку в ресторане «Боярский». Граф даже попросил Андрея оставить ему бутылочку того первоклассного французского вина, которое идеально подошло бы к утке и дало ему повод вспомнить и рассказать историю о том, как он однажды оказался запертым в винном погребе Ротшильдов вместе с молодой баронессой…
Графа, разумеется, расстроило известие о том, что его друг не останется ужинать, но по поведению и внешнему виду Михаила он видел, что у него в жизни произошли определенные изменения, о которых тот, возможно, ему расскажет. Пока они ждали заказанного пива, граф спросил друга о том, что происходит на съезде писателей. Принесли пиво, Мишка взял бокал и заметил, что об этом съезде скоро заговорит не только вся Россия, но и, возможно, весь мир.
– Сегодня, Саша, не было перешептываний. Никто не засыпал и не играл карандашами. Все работали, говорили и писали.
Граф усадил Михаила в угол банкетки, закрыв таким образом столом и собой ему выход, иначе тот обязательно бы вскочил и начал расхаживать по залу. «И чем же все были так заняты?» – поинтересовался граф. Мишка ответил, что писали черновой текст «Декларации о намерениях», «Прокламации о поддержке» и «Заявления солидарности». Судя по всему, пролетарские писатели поддерживали не только других писателей, издателей и редакторов, но и всех рабочих и крестьян, сварщиков, токарей и даже дворников[38].
В первый день съезда программа была такой насыщенной, что ужин подали только к одиннадцати часам вечера. Стол был накрыт на шестьдесят персон, и во главе стола сидел сам Маяковский. Никто никому лекций не читал. Когда все расселись и подали еду, Маяковский встал и ударил кулаком по столу, чтобы привлечь внимание присутствующих.
Желая продемонстрировать, как встал великий пролетарский поэт, Мишка сам попытался вскочить, чуть не сбив бокалы с пивом. Смирившись, он решил прочитать стихотворение Маяковского сидя, но размахивая в воздухе руками.
Стихотворение Маяковского произвело фурор, все захлопали и начали бить стаканы. Но когда все затихли и были уже готовы приняться за курицу, со стула встал некто Зелинский.
– Конечно, нам просто необходимо услышать, что думает Зелинский, – бормотал Мишка. – Словно он что-то значит по сравнению с Маяковским! А сам он значит не больше, чем бутылка молока.
Он отпил из бокала.
– Ну, ты же помнишь Зелинского? Разве нет? Он был на несколько курсов младше нас в университете. Тот, который ровно год ходил с моноклем, а в 1916-м носил уже матросскую фуражку? Ты знаешь этот тип людей, Саша. Те, кто хочет постоянно руку на руле держать, понимаешь? Те, которые после обеда задерживаются и продолжают обсуждать то, о чем только что говорили. Потом Зелинский заявляет, что он знает прекрасное место, где можно пообщаться. Он приводит несколько человек в какое-то подвальное кафе. Когда ты только собираешься сесть, он подходит, кладет тебе руку на плечо и пересаживает в другое место. Когда кто-нибудь предложит заказать хлеба, он скажет, что у него есть идея получше. Никто и глазом не успеет моргнуть, как он щелкнет пальцами и закажет какие-то магические «завитушки», потому что они – лучшие в Москве.
Мишка так громко три раза щелкнул пальцами, что графу пришлось замахать руками на Аудриуса, который был уже на полпути к их столику.
– И эти его идеи! – продолжил Мишка с отвращением. – Он все что-то декларирует, словно он в таком положении, что может кого-то просветить о стихотворных делах! Так и чем же он «разводит» впечатлительных молодых студентов? Тем, что вся поэзия в конце концов преклонится перед хайку.
– Ну что я могу сказать? – заметил граф. – Я рад, что Гомер не был рожден в Японии.
Мишка мгновение непонимающим взглядом смотрел на графа, после чего громко рассмеялся.
– Это точно! – Он сел, хлопнул по столу и вытер слезу. – Я тоже рад тому, что Гомер не родился в Японии. Надо будет запомнить эту мысль, чтобы рассказать Катерине.
Михаил улыбнулся, предвкушая вопрос о том, а кто же такая эта Катерина?
– Да, кто она, эта Катерина? – поинтересовался граф.
Расслабленным движением Мишка взял бокал с пивом.
– Катерина Литвинова. Я разве о ней не рассказывал? Это талантливая молодая поэтесса из Киева. Учится на втором курсе университета. Мы с ней вместе в комиссии заседаем.
Он откинулся на спинку и сделал глоток пива. Граф тоже откинулся на спинку своего стула и улыбнулся. Он заметил произошедшие с его собеседником изменения.
Новый пиджак и подстриженная борода…
Может быть, дискуссия шла не только после обеда, но и продолжалась всю ночь…
И некто Зелинский, который привел всех в свое любимое место и растащил молодую поэтессу в один угол, а Мишку – в другой?..
Михаил продолжал живописать детали своей бурной жизни, и граф подумал о том, что судьба интересно повернулась. Мишка много лет сидел вечерами дома, в то время как граф, вернувшись поздно ночью, рассказывал ему о разных
Было ли графу приятно слушать Мишкины рассказы? Конечно, ему было радостно за своего друга. Графу очень понравилась следующая рассказанная Михаилом история. В конце вечера все пытались разместиться в трех дрожках-такси, и Мишка сказал Зелинскому, что тот забыл в ресторане свою шляпу. Зелинский бросился в подвал за шляпой, и Катерина из Киева сказала: «Михаил Федорович, не хотите ли и вы с нами поехать?»
Да, граф был рад за друга и за его успехи в романтических делах. Не будем утверждать, что он немного не позавидовал.
Через полчаса Мишка простился с графом, потому что ему надо было бежать на обсуждение будущего меры стиха как его структурной единицы. Граф был уверен в том, что Катерина из Киева будет присутствовать «в кадре». Граф подумал и решил перейти в «Боярский», где ему, по-видимому, было суждено в гордом одиночестве поесть утятины. Он был уже «на выходе», как его жестом позвал к себе Аудриус.
Аудриус подтолкнул по барной стойке в его сторону сложенный листок бумаги.
– Меня просили вам передать, – тихо сказал он.
– Мне? От кого?
– От госпожи Урбановой.
– От госпожи Урбановой?
– От Анны Урбановой, кинозвезды.
В глазах графа было полное недоумение, поэтому бармену пришлось объяснить: «Женщина, которая сидела через стол от вас».
– А, да. Спасибо.
Аудриус отошел, а граф развернул записку и увидел следующий тест:
«Пожалуйста, подарите мне второй шанс, чтобы я смогла создать о себе хорошее первое впечатление.
Номер 208».
После того как граф постучался в дверь номера 208, ему открыла женщина лет шестидесяти, которая посмотрела на него взглядом человека, у которого нет времени выслушивать всякий вздор.
– Да? – спросила она.
– Я Александр Ростов…
– Вас ожидают. Проходите. Госпожа Урбанова скоро выйдет.
Граф вошел, и только он собрался что-то сказать женщине про погоду, как та вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Граф оказался в коридоре по другую сторону двери.
Номер 208 был выполнен в стиле венецианского палаццо. Это был один из лучших номеров отеля. Пребывание большевиков с печатными машинками, которые наконец уехали в Кремль, не оставило на номере никаких следов. Потолок был расписан аллегорическими фигурами, смотрящими вниз с небес. Спальня и гостиная были гигантских размеров. На столе в гостиной стояли два огромных букета: один из лилий, а другой из роз с длинными стеблями. Букеты совершенно не соответствовали друг другу, если не считать размера. Из этого граф сделал вывод, что букеты подарили разные поклонники. Какие цветы пришлет третий поклонник, пока было неясно…
– Уже иду, – раздался голос из спальни.
– Не торопитесь, – успокоил ее граф.
Послышалось клацанье когтей по паркету, и из соседней комнаты вышли две борзые.
– О! Привет, ребята! – сказал он и почесал у каждой собаки за ухом.
Собаки поприветствовали его и отошли к окну, выходившему на Театральную площадь. Они встали на задние лапы и сквозь стекло начали смотреть на проезжавшие по улице машины и экипажи.