Амор Тоулз – Джентльмен в Москве (страница 19)
Такой человек не будет счастлив в любви и не добьется успеха в выбранной им профессии. Почему? Потому, что он не идет в ногу со временем. Такой человек может сам пенять на себя и искать утешение в забытых и пыльных книгах. И когда его друг будет возвращаться в два часа ночи в квартиру, которую они вместе снимают, и рассказывать ему о том, что происходит в самых модных салонах города, такой человек будет лишь внимательно его слушать.
Вот именно так Мишка и прожил немалую часть своей жизни.
Но может случиться и так, что человек, который не попадал в ногу с эпохой, вдруг совершенно неожиданно окажется в правильном месте в правильное время. Идеи и моды, которые раньше казались ему чужими, исчезнут, и на их месте появятся те, которые покажутся ему понятными и привлекательными. Как моряк, который долго плавал в неведомых морях, он проснется однажды и увидит над головой знакомые созвездия.
И когда подобное происходит, то человек, долго чувствовавший себя никчемным и бесполезным, переживает пробуждение и обострение всех чувств. Прошлое кажется ему необходимым этапом для достижения прекрасного будущего, которое вскоре наступит.
Часы пробили полночь. Даже Мишка не мог отказаться от еще одного бокала, чтобы выпить за великого князя, но и за Елену и графиню, за поэзию и ритм, за имение Тихий Час и за многие другие прекрасные вещи в этой жизни.
Сочельник
Однажды вечером в декабре, когда граф шел по фойе в сторону «Пьяццы», на него вдруг дохнуло холодным морозным воздухом. Граф был немного озадачен, потому что до ближайшей двери на улицу было более десяти метров. Этот морозный холодок словно озарил его ясностью и свежестью ночи, освещенной яркими звездами. Он остановился, чтобы понять, откуда исходит этот холод, и понял, что… из гардеробной. В гардеробной работала Таня, но в тот момент ее не было на месте. Граф посмотрел налево и направо, после чего вошел в гардеробную.
Видимо, недавно в ресторан на ужин прибыла большая группа гостей и зима проникла в помещение на их шубах и пальто. Вот военная шинель, на плечах которой еще не растаял снег. Вот еще одно, мокрое от растаявшего снега шерстяное пальто номенклатурщика. А вот и черная норковая шуба с воротником из горностая (или, возможно, соболя), которая, наверное, принадлежит любовнице комиссара. Граф поднял к носу рукав шубы и почувствовал запах дыма от камина и какой-то намек на пряный
Именно так граф с сестрой разъезжали по гостям вечером перед Новым годом. Брат с сестрой обещали бабушке, что к полуночи вернутся, и садились в тройку, чтобы навестить соседей. Накрывшись пологом из волчьих шкур, граф брался за вожжи и спрашивал Елену: «С кого начнем? С Бобринских или Давыдовых?»
Куда бы они ни приехали, везде был праздник, горели огни и их принимали с распростертыми объятиями. Все были нарядно одеты и взволнованы, и уже подвыпившие сентиментальные старики, прослезившись, произносили тосты, а маленькие дети следили за происходящим с лестницы на второй этаж. Во всех домах играла музыка, от которой хотелось пить до дна и пускаться в пляс.
Так Ростовы посещали дома двух или трех соседей. Когда время приближалось к полуночи, они неверными шагами выходили из дома соседей и садились в сани, чтобы возвращаться в имение. На следующий день соседи видели на свежем снегу прямые следы от саней, вокруг которых кренделями шли их следы, так что сверху казалось, будто на снегу нарисован огромный скрипичный ключ.
Они неслись назад в усадьбу, срезая путь через село Покровское, где были монастырь и церковь Вознесения. Эта церковь была построена в 1814 году в честь победы над Наполеоном, и высота ее была чуть меньше самой высокой башни Московского Кремля. В звоннице церкви было двадцать колоколов, переплавленных из захваченных у французов пушек, и казалось, что в колокольном звоне звучали слова: «Боже, царя храни! Храни Россию!»
Они выезжали из села, и граф был готов гнать лошадей во весь опор, но Елена клала ладонь ему на плечо, чтобы он ехал помедленнее. Наступала полночь, и в морозном воздухе послышался колокольный звон. Они сидели, слушали звон колоколов и тяжелое дыхание коней. Если прислушаться, то можно было услышать и колокола церкви Святого Михаила, расположенной в пятнадцати километрах от Покровского, а также перезвоны колоколов церкви Троицы из деревни в противоположной стороне. Звуки колоколов доносились до них, словно крики стаи перелетных лебедей, решивших заночевать на поверхности пруда.
Граф проезжал через село Покровское, когда ехал в 1918 году из Парижа в Тихий Час. В тот день вокруг монастыря собралось много крестьян. В монастыре стоял отряд красных кавалеристов под командованием молодого офицера. Несколько бойцов забрались на колокольню и сбрасывали с нее один за другим колокола на землю. Чтобы сбросить большой колокол, пришлось отправить на колокольню еще несколько кавалеристов. Наконец гигантский колокол перевернулся в воздухе и с невероятным грохотом ударился о землю.
Из монастыря выбежал разгневанный настоятель и потребовал у красного командира во имя Господа прекратить осквернение церкви. Командир закурил папиросу и ответил ему: «Воздатите кесарева кесареви и божия богови». После этого он приказал кавалеристам затащить настоятеля на верх колокольни и сбросить вниз.
Говорят, что сброшенные с колокольни колокола переплавили на пушки, из которых те были в свое время сделаны. Граф слышал, что колокола переплавили из пушек, брошенных французами при переходе через Березину, но и французы, в свою очередь, выплавили эти пушки из колоколов, снятых с церквей Ла-Рошели, которые сами были отлиты из захваченных английских орудий во времена Тридцатилетней войны. Из пушек в колокола и снова в пушки – вот, видимо, удел железа.
– Граф Ростов?
Граф поднял глаза и увидел, что в гардеробную вернулась Таня.
– Соболь, скорее всего, – сказал граф и отпустил рукав шубы. – Да, видимо, соболь.
Декабрь, «Пьяцца»…
Со времени открытия «Метрополя» москвичи считали рестораны отеля одними из лучших мест в городе для встречи Нового года. Уже первого декабря в «Пьяцце» стояла елка, на которой висели гирлянды и венки. К восьми часам тридцать первого декабря, к моменту, когда начинал играть оркестр, все столики были уже заняты. Около девяти часов официанты стаскивали отовсюду стулья, чтобы разместить всех прибывавших гостей. На каждом столе (вне зависимости от достатка людей, которые за ним сидели) стояла черная икра, которую, как известно, можно есть хоть ложкой, хоть черпаком.
В тот новогодний вечер граф обнаружил, что в ресторане две трети столов пустуют, зал не украшен гирляндами, а вместо оркестра на сцене один баянист.
Но, как знает каждый ребенок, музыка любого праздника начинает звучать внутри собственной головы. За столом у фонтана граф увидел Нину в ярко-желтом платье, перетянутом темно-зеленым поясом.
– С Рождеством! – произнес граф и поклонился.
– И вам всего, – сказала Нина, поднявшись со стула и сделав книксен.
Потом они сели и положили салфетки на колени. Нина сказала, что чуть позже уедет с отцом на ужин, а пока закажет себе закуски.
– Здравая мысль, – ответил граф.
Тут около их столика появился «шахматный офицер». На подносе в его руках была большая вазочка с мороженым.
– Закуски? – спросил официант.
–
Официант поставил мороженое перед Ниной, повернулся к графу и спросил, не желает ли он меню (словно к тому времени граф не знал этого меню наизусть).
– Нет, не надо, милейший. Ложку, пожалуйста, и бокал шампанского.
Нина была девочкой, методично подходившей к решению любой стоявшей перед ней важной задачи, и поэтому она начала есть, постепенно переходя от мороженого более светлых оттенков к более темному. Она начала с «французской ванили», а потом перешла к лимонному, напоминавшему цветом ее собственное платье.
– Ну что, – спросил ее граф, – кажется, ты скоро едешь домой?
– Да, будет очень приятно всех увидеть, – ответила Нина. – А потом, когда вернусь в январе в Москву, пойду в школу.
– Что-то я не вижу в тебе большого энтузиазма по поводу школы.
– Мне кажется, что в школе будет очень скучно, – призналась она. – И там будет очень много детей.
Граф кивнул, подтверждая, что в школе неизбежно будет много детей, и зацепил ложкой клубничного мороженого. Потом он заметил, что ему в свое время школа очень нравилась.
– Мне все только это и говорят.
– В школе я с большим удовольствием прочитал «Одиссею» и «Энеиду», познакомился с людьми, с которыми дружу и по сей день…
– Да, да, – устало произнесла Нина, подняв глаза к небу. – Это мне тоже все говорят.
– Ну, если тебе об этом все говорят, наверное, это правда.
– Что такое «все»? – спросила Нина. – И зачем всех слушать? Кто написал «Одиссею»? Все? Или, может, все написали «Энеиду»? – Она покачала головой. – Получается, «все» и «никто» – очень близкие понятия.