Амор Тоулз – Джентльмен в Москве (страница 18)
Выразив свое почтение графине, друзья отправлялись на поиски Елены. Иногда они находили ее под высоким вязом у излучины реки или на веранде дома с видом на сад. Услышав звук их шагов, Елена поднимала глаза от книги или рукоделия и приветствовала их обаятельной улыбкой, похожей на ту, которую можно увидеть на ее портрете кисти Серова.
В присутствии Елены обычно Мишка начинал развивать самые сумасбродные идеи и проекты. То он говорил, что в вагоне поезда по пути в имение они повстречали графа Льва Толстого, то, что сам он решил уйти в монастырь и дать обет молчания. Причем уйти в монастырь безотлагательно. Сразу же после обеда.
– Послушай, – спрашивала Елена, – а ты уверен, что молчание тебе подойдет?
– Как глухота подходила Бетховену, – отвечал Мишка.
Елена громко смеялась, а потом смотрела на брата и спрашивала: «Ну как же ты дошел до такой жизни, Александр?»
Все ближайшие родственники графа задавали ему этот вопрос. Но каждый из них задавал этот вопрос по-разному.
Крестный отец графа, великий князь, задавал этот вопрос исключительно риторически. Когда он узнавал о том, что граф не оплатил какой-нибудь счет или начал получать плохие оценки, он вызывал его в библиотеку, зачитывал письмо из университета или жалобу о неуплате счета, бросал письма на стол и задавал этот вопрос, совершенно не ожидая от крестника ответа. Великий князь понимал, что последствием такого поведения графа может быть долговая тюрьма или банкротство, а может быть, и то и другое.
Вопрос: «Ну как же ты дошел до такой жизни, Александр?», бабушка графиня задавала только после того, как граф позволял себе какое-либо спорное или скандальное высказывание. В ее устах вопрос звучал без укоризны, и все понимали, что граф – ее любимчик, который имеет право на свое мнение и может жить так, как ему нравится.
Когда Елена задавала графу этот вопрос, то казалось, что ответ на него является загадкой, которую никто не в силах разгадать. Несмотря на весьма неоднозначные успехи графа в учебе, зависевшие исключительно от его прилежания, и активную светскую жизнь, которую он вел, никто не мог предвидеть, как сложится его жизнь в будущем.
– Ну как же ты дошел до такой жизни, Александр? – спрашивала Елена своего брата.
– Хороший вопрос, – отвечал он, после чего ложился на траву, рассматривал облака и делал вид, что пытается в их форме найти ответ на этот вопрос.
Да, это были золотые деньки, просто райские, подумалось Михаилу. Эти золотые деньки ушли в прошлое точно так же, как ушли в прошлое сюртуки, корсеты, кадрили, безик[27], крепостное право и иконы в каждом доме. Несмотря на то что для них это были золотые деньки, это было время дремучего суеверия и страшного угнетения, эпоха, во время которой избранные ели телячьи котлеты, а большинство населения питалось гречневой кашей и прозябало в нищете физической и моральной.
Михаил перевел задумчивый взгляд с портрета Елены на знакомую ему книжную полку, уставленную романами, написанными в XIX веке.
Все это уже в прошлом, опять подумал он. Как и все эти приключенческие и любовные романы, написанные при старом режиме и которые так нравятся моему другу.
На самом верху книжной полки в узкой рамке стояла черно-белая фотография русской и японской делегаций, подписавших мирный договор между двумя странами в Портсмуте. Вот эта фотография была реальной, а не эфемерной, как романы ушедшей эпохи.
Мишка взял фотографию в руки и внимательно всмотрелся в серьезные и исполненные ответственности лица изображенных на ней людей. На ней русские и японские делегаты были сфотографированы вместе. Это были люди с усами, высокими стоячими воротничками и в галстуках-бабочках. На лицах этих людей было серьезное и торжественное выражение государственных мужей, которые достигли больших успехов, закончив войну между двумя странами. В центре фотографии стоял представитель царя, великий князь.
В 1910 году гостивший в Тихом Часе Михаил присутствовал на десятилетней годовщине смерти родителей своего друга, чтобы, не чокаясь, поднять бокалы с
Великий князь был человеком видным, и казалось, что он так и родился в сюртуке с наградами. Он умер, сидя на лошади, двадцать первого сентября 1910 года, то есть ровно десять лет назад.
– Вот это был настоящий человечище!
Мишка повернулся и увидел, что за его спиной стоит граф с двумя бокалами для бордо в руках.
– Человек с большой буквы, – сказал Михаил другу и с уважением поставил фотографию на место. Потом они открыли бутылку, наполнили бокалы и подняли их.
– Знал бы ты, Саша, что за люди там соберутся!..
Когда они выпили за светлую память великого князя, Михаил начал рассказывать о готовившемся съезде Всероссийской ассоциации пролетарских писателей.
– Это будет совершенно потрясающее мероприятие, и пройдет оно в самое удивительное время! Представь себе, что на нем будут присутствовать Булгаков, Мандельштам, Ахматова и Маяковский – все эти люди окажутся за одним столом, и никто из них не будет бояться репрессий и ареста. У каждого из них есть свое творческое видение и собственное отношение к происходящему, но, собравшись вместе, они создадут новую поэзию. Это будет универсальная, общемировая поэзия, Саша. В произведениях этой новой поэзии не будет колебаний. И музой писателей и поэтов станет Человек и его стремление построить светлое будущее.
Мишка вскочил со стула и начал возбужденно ходить из одного угла в другой по кабинету друга, забрасывая его идеями.
– Ты, возможно, помнишь книгу датчанина Томсена…[29]
Граф не помнил никакого Томсена, но не стал прерывать Мишку, как не стал бы прерывать игру Вивальди на скрипке.
– Этот ученый разделил историю человечества на периоды каменного, бронзового и железного веков, основываясь на свойственных каждой эпохе инструментах. Однако он не учел фактора духовного развития человечества. Не учел он и фактора морального развития. Замечу, что такого развития никто не останавливал и не отменял. В каменном веке идеи первобытного человека были такими же тупыми, как каменный топор, и неуклюжими, как палка-копалка. В бронзовом веке открыли искусство плавки металлов, и очень скоро из металла начали делать монеты, короны и мечи. Вот тебе святая троица, которая поработила человечество на многие столетия.
Мишка замолк и задумчиво посмотрел в потолок.
– И вот наступил железный век. Появились паровой двигатель, печатный станок и огнестрельное оружие. Вот тебе, пожалуйста, новая святая троица. Эти три инструмента использовала буржуазия в собственных интересах, и при помощи этих инструментов пролетариат начал освобождаться от невежества и гнета тирании.
Михаил на мгновение задумался, захваченный полетом собственных мыслей.
– Надеюсь, мой друг, что ты согласишься со мной в том, что сейчас начался век стали. Мы начали строить электростанции, небоскребы и самолеты. Кстати, ты уже видел Шуховскую радиобашню?
Граф отрицательно покачал головой.
– Это совершенно потрясающее архитектурное сооружение, Саша. Ее высота составляет почти сто пятьдесят метров. Это гиперболоидная конструкция, выполненная в виде стальной сетчатой оболочки. При помощи этой башни можно передавать новости, информацию и даже сентиментальную музыку любимого тобой Чайковского на радиоприемники в домах граждан, расположенных на большом расстоянии от башни. Радио поможет укрепить моральные устои нашего общества. Я думаю, что уже на нашем веку придет конец угнетению и эксплуатации и наступит эра братства всех людей на земле.
Мишка остановился, чтобы перевести дух.
– «Ну а что же поэзия?» – спросишь ты меня. «Что там у нас с печатным словом и художественной литературой?» И я тебе отвечу: раньше слова ковали из бронзы и железа, а новые слова будут отливать из стали. Поэты забудут о катренах, дактилях и тропах. Новая поэзия станет поэзией действия, поэзией, которая облетит все континенты и передаст музыку слов в космос!
Если бы граф услышал подобные рассуждения от студента в кафе, он бы, возможно, заметил, что в наши дни поэту недостаточно только писать стихи. Современная поэзия должна быть манифестом, написанным в будущем времени от первого лица множественного числа, в ней должно быть много риторических вопросов, восклицательных знаков и слов, написанных заглавными буквами. В общем, как правильно заметил Михаил, эта поэзия должна стать совершенно
Но такие соображения появились бы в голове графа, если бы он услышал их от кого-нибудь другого. В устах же Михаила эти слова звучали как гимн радости.
Иногда человек может не попадать в ногу со временем. Человек может родиться в городе, прославленном своими традициями, культурой, модой, архитектурой и идеями, которые вдохновляют всех окружающих, однако сам этот человек может ничего этого не видеть и считать, что его город хвалят совершенно зря. Такой человек не понимает, что происходит вокруг него, и не разделяет ни чувств, ни устремлений своих сверстников.