Амитав Гош – Оружейный остров (страница 40)

Парень ухмыльнулся и задал мне встречный вопрос:

– А как вы сюда добрались?

– Самолетом.

– И что, это не опасно? – Ухмылка у парня стала шире. – Вы просчитали все риски, прежде чем взойти на борт?

– Нет.

– Вот и я – нет. Иногда просто поступаешь по чужому примеру. И потом, молодежь особо не задумывается об опасности.

Парень подхватил ведро и поспешил вдогонку за новым покупателем. Я перевел его слова, и Чинта кивнула, словно получив подтверждение своим давним мыслям.

– Порой я себя спрашиваю, как великие путешественники – Марко Поло, Никколо де Конти[61], Амброзио Бембо – восприняли бы сегодняшнюю Венецию? С кем у них больше общего? С нами, итальянцами двадцать первого века, которые переложили всю грязную работу на иммигрантов? С туристами, прибывающими в роскошных лайнерах и самолетах? Или с этими ребятами-мигрантами, которые, поставив на карту свою жизнь, отправляются в путь, как все знаменитые венецианские мореплаватели прошлого?

Мы покинули мост Риальто и, свернув направо, вышли на площадь, соседствовавшую с пассажем, под арками которого тянулся ряд старых лавок, ныне закрытых.

– Здесь был рынок, – рассказывала Чинта, – на котором Купец сбывал свои раковины каури, торговался с оптовиками, снаряжавшими корабли в Атлантику. В Западной Африке эта валюта пользовалась большим спросом, ибо там быстро развивался популярный по тем временам вид коммерции: работорговля уже была столпом колониальной экономики Европы.

Мы пересекли запруженную туристами площадь и ступили в тихую узкую улочку.

– Следует помнить, что во второй половине семнадцатого века золотые дни торгового владычества Венеции уже миновали, с открытием новых морских путей в обе Америки и Индийский океан она превратилась в захолустный городок. Вдобавок наступила пора злосчастий Малого ледникового периода, когда на земле и в небесах творилось черт-те что. Для Венеции пик невзгод пришелся на 1630 год. За Альпами бушевала Тридцатилетняя война, наподобие той, что ныне бесчинствует по ту сторону Средиземного моря. В довершение всех бед на людей ополчилась погода: разверзшиеся небеса затопили равнины Северной Италии, доселе невиданные дожди смывали посевы, уничтожали урожай. Подскочила цена на продукты, землю охватили голод и его неизменные спутницы – болезни.

В 1629-м немецкие солдаты занесли в Милан чуму, за короткое время скосившую десятки тысяч людей. Эпидемия шествовала из города в город – от Мантуи в Падую и далее в Венецию, куда, по слухам, ее доставил некий дипломат.

Здесь зараза была не внове, имелся богатый опыт прошлых вспышек чумы, еще в пятнадцатом веке были созданы постоянные санитарные управления, издавались многочисленные брошюры по борьбе с напастью. Можно сказать, современные противоэпидемиологические меры зародились в Венеции. И оттого пандемия 1630 года не застала врасплох отцов города. – Чинта потыкала в меня пальцем, словно удерживая от поспешных выводов. – Они были отнюдь не верхогляды. Почти все окончили Падуанский университет, сию цитадель рационализма, в которой некогда преподавал Галилей, чье учение об упорядоченности природы для них было сродни Священному Писанию. Их можно сравнить с нынешними чиновниками Евросоюза, компетентными, хорошо образованными управленцами, которые не склонны к фантазиям, но безгранично верят в мощь человеческого разума.

Городские власти тотчас взялись за дело, предприняв экстренные меры – объявили карантин и комендантский час. Всех с подозрением на заразу свозили на один изолированный остров, немногих выздоровевших – на другой. Все публичные заведения были закрыты, жителям запретили покидать свои дома, по городу свободно передвигались только военные. Опустевшие улицы стали зарастать травой, пробивавшейся меж плитами. Особые приставы в масках с клювами ходили по домам, окуривали помещения, высматривали зараженных.

Однако чума не знала устали. Люди умирали тысячами – мастеровые и священники, дворянки и базарные торговки, болезнь не щадила даже знатных probiviri, третейских судей. За короткий срок сгинула четверть городского населения. Барки не успевали вывозить покойников, мертвецы заполонили каналы, в Арсенале, где сейчас проводят художественные выставки, трупы лежали штабелями, было некому облить их щелочью.

Но посреди этого ужаса был крохотный уголок, улочка Корте Нова, не поддавшаяся заразе. Юная художница написала образ Пречистой Девы и выставила его в начале улицы, сказав, что чуме не одолеть сию преграду. Как ни странно, тамошние жители и в самом деле избегли чумной напасти, о чем немедля пронесся слух.

Венецианцы всегда истово почитали Деву Марию, и теперь весь город воззвал к ее милости. Даже градоначальники, мужи разума, признали свою полную беспомощность и вынесли постановление о строительстве большого храма в честь Мадонны. Вскоре после этого чума отступила, и все сочли, что сие чудо сотворила Санта-Мария делла Салюте – Пресвятая Богородица Доброго Здравия. – Чинта остановилась и показала на внезапно представший взору большой серый купол, вознесшийся над Большим каналом: – Вот он, этот собор, ныне один из главных символов Венеции.

– Да, я помню его на картинах Тернера.

– Этот храм запечатлели многие художники и фотографы. Он, можно сказать, являет собою памятник катастрофическим бедствиям Малого ледникового периода.

Мы полюбовались восьмигранным собором, на белоснежном фасаде которого играли блики Большого канала.

– Оружейный Купец не увидел его завершенным, ибо строительство шло почти полвека, – сказала Чинта. – Одно только возведение свайного фундамента в иле заняло много лет. Но если Купец и впрямь был здесь в шестидесятых годах семнадцатого века, он мог видеть восьмигранную ротонду, поддерживающую купол, наблюдать за возведением собора и знать, почему он строится. А как же иначе? В то время еще была свежа память об ужасной чуме 1630 года.

По Большому каналу проплыл вапоретто, и блики на фасаде собора стали водоворотом мерцающих отсветов. Теперь я разглядел, что храм не только прекрасен, но как будто излучает грозное предзнаменование, став воплощением вопля беспросветного отчаяния, обратившегося в камень.

По монументальным ступеням мы поднялись к парадным дверям, вошли в собор и круговым проходом приблизились к величественному алтарю, в центре которого сиял позолоченный образ темноликой Мадонны с Младенцем.

– Вот она, Черная Мадонна-целительница, Панагия Месопандитисса, посредница, что готовит нашу встречу с Христом и стоит между нами и олицетворением Земли со всеми ее счастьями и бедами. – Чинта улыбнулась. – Как видишь, икона в византийском стиле. Вообще-то сюда ее привезли с Крита, из города Ираклион, который всегда ассоциируется с Асасараме. – Чинта взглянула вопросительно: – Ты знаешь, кто это?

– Нет.

– Минойская[62] богиня змей.

Чинта зажгла свечку, опустилась на колени и стала молиться, а я отошел в сторонку и, задрав голову, устремил взгляд в пещеристую пустоту огромного купола. Пока я его рассматривал, зазвонили колокола. Прежде я всегда воспринимал их голос знаком радостного праздника, а сейчас подумал, что он возвещает о приближении большой беды. Колокольный перезвон казался криком из прошлого, напоминавшим миру, что пределы человеческих возможностей и благоразумия проявляются не в плавном течении повседневной жизни, но под мгновенным бешеным натиском катастрофы.

Чинта коснулась моего локтя.

– Нам повезло, – прошептала она, увлекая меня к круглому нефу. – Обычно центральная часть храма огорожена шнурами, ее открывают только 21 ноября, когда тысячи людей собираются на праздник Пресвятой Богородицы Доброго Здравия. Лишь тогда прихожанам дозволено ступить в средокрестие собора, которое я считаю пупом земли. – Чинта показала на мозаичный пол, где виньетка из роз окружала надпись на латыни, и тихо проговорила: – Всякий раз, как разуверишься в будущем, дорогой, вспомни эти слова: Unde origo inde salus – “Где начало, там и спасение”[63].

Высокая вода

Мы вышли из собора, и Чинта сказала:

– Раз уж мы здесь, я хочу показать тебе еще кое-что, нечто современное. Ты должен это увидеть.

Свернув направо, мы пересекли неширокую площадь и вышли к узкому проходу вдоль одноэтажного здания в свежей покраске.

– Это старая таможня, построенная примерно в то же время, что и собор, – пояснила Чинта. – В моем детстве она помнилась развалюхой. Однако не так давно здание отреставрировал японский архитектор, и теперь здесь еще одна из бесчисленных художественных галерей. Давай зайдем, я слышала, сейчас там интересная выставка современного искусства.

Проулок внезапно закончился остроконечным мысом.

– Punta della Dogana, Таможенная Стрелка, – сказала Чинта. – Видишь, здесь сходятся две главные венецианские магистрали – Большой канал и канал Джудекка.

Прямо впереди представал потрясающий вид на площадь Святого Марка и лагуну.

– Пойдем, а то выставка скоро закроется.

Мы вошли в зал в театральной подсветке. Экспозиция состояла из каких-то довольно скучных инсталляций, которыми публика пренебрегла ради произведения, выставленного в дальнем конце галереи.

Нам не сразу удалось протиснуться сквозь толпу, сгрудившуюся возле экспоната. Перед нами был ярко освещенный продолговатый резервуар с водой, наподобие большого аквариума, в котором переплелись длинные штуковины в виде щупальцев, покрытых мелкой металлической чешуей яркой, режущей глаз расцветки. Зрителям предлагали пообщаться с объектом, коснувшись его или бултыхнув воду, и тогда щупальца, расплетясь, вздымались, обретая иную форму. Искусно выставленный свет создавал впечатление, будто извивающееся нечто и впрямь оживает.