Амитав Гош – Оружейный остров (страница 39)

– Не знаю. Но ты права – я не в себе.

Чинта уселась напротив меня.

– Рассказывай, что произошло. Давай!

– Наверное, я не сумею объяснить. Какая-то череда странных событий. У меня такое чувство, что я не контролирую себя. Кажется, будто я угасаю, лишаюсь воли и свободы.

– Почему вдруг возникло это чувство?.. Говори.

– Происходили всякие мелочи, одна и следом другая… Я понимаю, что выгляжу глупо, но эта история с пауком меня выбила напрочь… Он появился неожиданно и как будто наблюдал за мной… Между нами возникло нечто вроде контакта… он, оказывается, очень ядовитый… Наверное, я себя накручиваю, тут нет ничего такого, всему существует естественное научное объяснение.

– Вот как? – сощурилась Чинта. – А что это – естественное научное объяснение?

– Брось, ты знаешь не хуже меня, – сказал я досадливо. – Из-за глобального потепления повышаются температуры, что влечет изменения в среде обитания разных животных. Коричневый отшельник распространился до районов, где прежде не встречался, как, скажем, в этой части Италии.

– Это я понимаю. Но чем вызвано глобальное потепление? Оно тоже естественно?

– В каком-то смысле, да. Потепление происходит из-за увеличения в атмосфере двуокиси углерода и других газов, создающих парниковый эффект.

– Но откуда берутся эти газы? Разве не от автомобилей, самолетов и заводов, производящих… – Чинта оглядела кухню и показала пальцем, – чайники со свистком, электрические тостеры и кофемашины? Значит, естественно и то, что нам необходимы все эти вещи, в которых сто лет назад никто не нуждался?

– Да ладно тебе! Ты прекрасно знаешь, что это результат долгого исторического процесса.

Чинта тотчас ухватилась за мои слова.

– Eccolo![58] И оттого появление здесь паука нельзя считать “естественным” и “научно обоснованным”. Сюда его привела наша история, то, что содеяно человеческими существами. Хочешь ты или нет, но вы с ним накрепко связаны.

– Что ты имеешь в виду? – Я саркастически усмехнулся. – Паук оказался здесь по волшебству? Он несет послание? Или пытается завладеть мною?

Чинта отбросила прядь длинных белых волос.

– Минуту назад ты сказал, что как будто угасаешь и лишаешься воли, так?

– Да, сказал.

– Ты знаешь, что это за симптомы?

– Наверное, депрессии.

– Называй как тебе угодно. Но есть и другая точка зрения. Работая над своей книгой о венецианской инквизиции, в архивах я нашла сотни историй о людях с подобными симптомами. Все эти случаи рассматривал суд инквизиции, по многим был вынесен вердикт о колдовстве и одержимости духами. Если думаешь, дело в общении с призраками и полетах на метле, ты ошибаешься. Почти всякий раз речь шла об утрате воли и свободы – volontà e libertà. Жертве кажется, что ее понуждают к поступкам, которые она никогда не совершила бы по собственной воле. Кто-то считает, что его околдовали или опоили, заставив полюбить ту, на кого иначе он бы и не взглянул. Женщина уверена, что разлучница приворожила ее мужа. Сын полагает, что отец его губит свое здоровье, ибо пребывает во власти злых чар. Девица верит, что из нее до капли выкачали волю, и теперь она не может встать с кровати и даже шевельнуть рукой-ногой. Все жертвы охвачены чувством, что на них ополчились непостижимые силы, и они уже не контролируют происходящее с ними. В таком роде записаны почти все случаи одержимости. – Чинта поймала мой взгляд и улыбнулась. – Не твои ли это симптомы?

Я оторопел.

– Ты всерьез считаешь, что я одержим? У меня выкрали душу?

– Нет, Дино, я совсем о другом, – усмехнулась Чинта. – Мы с тобой живем в мире, где “одержимость” имеет иное значение. Для наших предков воля и ощущение собственного “я” были неотъемлемым условием выживания. Они были зависимы от почвы, погоды, животных, соседей, родичей и так далее, которые не исполняли их желание по первому требованию, как, скажем, банкомат или билетная касса на вокзале. Все, от чего зависело их существование, могло дать отпор, будь то супруга или кобыла, не говоря уже о стихиях и климате. Только чтобы уцелеть, им приходилось утверждать свое присутствие на свете, иначе они были бы смяты и превратились в тени самих себя. Вот почему их так страшила одержимость, то бишь утрата своего “я”. Нам с тобой это не грозит. Мы обитаем в мире безликих устройств, нам не нужно подавлять своей волей банкомат или мобильный телефон, чтобы получить деньги или позвонить. Нет нужды ежедневно утверждать свое “я”, а раз так, оно постепенно угасает и забывается, ибо проще все заботы делегировать устройствам.

Минуту-другую я переваривал услышанное.

– Но если так, получается, что современные люди вроде нас все одержимые?

Чинта одарила меня своей загадочной улыбкой.

– Могу сказать одно: если взглянуть на наш мир с точки зрения Инквизиции, нельзя не прийти к простому выводу.

– А именно?

– У нынешнего мира все симптомы одержимости бесами.

– Что? – Я поперхнулся. – Ты шутишь? Что значит – одержимость бесами?

– Оглядись, дорогой. – В голосе Чинты слышалась усталость. – Все знают, что надо делать, чтобы планета наша оставалась пригодной для жизни, чтобы океаны или твари вроде того паука не захватили наши дома. Все это знают, и тем не менее мы бессильны, даже самые влиятельные из нас. Мы по привычке ведем обыденную жизнь, словно пребываем в хватке сил, лишивших нас воли; вокруг творятся чудовищные вещи, но мы отводим глаза, добровольно отдаваясь в рабство бог знает чему. – Чинта похлопала меня по руке. – То, что происходит с тобой, не “одержимость”. Я бы назвала это risveglio, своего рода пробуждение. Конечно, это тяжело, ибо ты открываешься тому, о чем прежде не думал, чего не чувствовал. Ты счастливчик, Дино, неведомая сила преподнесла тебе великий дар. – Чинта встала и подошла к окну. – Я тебе завидую, дорогой, и вместе с тем благодарна за Оружейного Купца, которого ты привнес в мою жизнь. По-моему, мы перед ним в долгу, как ты считаешь?

– Что еще за долг?

– Проследить путь Купца и попытаться увидеть Венецию его времени.

– И как нам это сделать?

– Могу предложить долгую прогулку, чтобы взглянуть на город глазами Оружейного Купца. Ты не против?

Я вскочил на ноги.

– По-моему, идея чудесная! Когда идем?

– Погоди, дорогой, – улыбнулась Чинта, – я же только с дороги. Может, после обеда?

Наряд, в котором Чинта собралась на прогулку, был, как всегда, экстравагантен и удивительно изящен: переливчатое черное платье, пурпурный индийский шарф-дупатта, голубые туфли и рыжеватая фетровая шляпа, украшенная пером.

День выдался ясный, город заполонили толпы приезжих. В шуме голосов, охватившем улицы и прежде казавшемся невнятным гвалтом, теперь то и дело различалась бенгальская речь. Я как будто очутился в лесу, где знакомый шепот ручья или древесной кроны, достигавший слуха, покорял не душой, но своей живой плотью.

А вот спутнице моей лес этот напоминал о том, что сгинуло.

– В том доме, – говорила Чинта, – жила моя тетушка, а вон там была лучшая в городе шляпная мастерская. Вот сюда, – она показывала на кондитерскую, – после уроков мы с подружками забегали за слойками.

Время от времени нам встречались ее знакомые, и тогда улицу оглашали пылкие, но окрашенные грустью приветствия последних из могикан.

– Нынче коренные венецианцы наперечет, все мы друг друга знаем. Не передать, какое удовольствие поболтать на местном диалекте.

– Я очень хорошо тебя понимаю, Чинта.

Остановившись на углу, она повела рукой в конец улочки:

– Считается, что вон в том доме родился Марко Поло. Наверняка кто-нибудь показал это жилище Оружейному Купцу. Уже тогда Поло были самым известным семейством путешествующих торговцев.

Вскоре мы взошли на мост Риальто, и Чинта повернулась к величественному особняку с рядом стрельчатых окон на темно-красном фасаде.

– Это палаццо Бембо, принадлежавшее роду великого поэта Пьетро Бембо[59].

– В честь которого Мануций назвал шрифт?

– Именно так. Много позже после его кончины в той же семье родился знаменитый путешественник Амброзио Бембо. Он был моложе Оружейного Купца, но они современники. В 1671 году девятнадцатилетний Амброзио совершил длительное путешествие в Индию и обратно. – Чинта задумчиво почесала щеку. – По-моему, вполне резонно предположить, что он встречался с Купцом. Наверняка Амброзио расспрашивал знакомых о маршруте, и кто-нибудь свел его со Шкипером Ильясом, а тот поведал ему об индусе, ныне пребывающем в Венеции. È abbastanza plausibile, no?[60]

Меж тем перед нами возник молодой бенгалец, в руке он держал ведро, в котором были обложенные льдом бутылки с водой. Уступив его просьбам, Чинта купила нам по бутылке и шепнула:

– Спроси его, откуда он и как сюда попал. На бангла.

– Деш кой? – сказал я, адресуясь к парню.

Тот предсказуемо опешил от того, что случайный покупатель обращается к нему на бенгали. Чинту его растерянность позабавила.

– Что он говорит?

Парень внимательно слушал мой перевод.

– Он из бангладешского Мадарипура, где, кстати, жили и мои предки. В восемнадцать лет уехал на работу в Ливию. Через два года на надувном плоту переплыл море и оказался на Сицилии.

– Он плыл на матрасе? – ахнула Чинта. – И не страшно ему было? Спроси, он не боялся погибнуть?

– Говорит, об этом не думал, – перевел я. – Он был не один, его товарищи друг друга поддерживали и ободряли.