Амита Скай – Маня и Волк (страница 8)
– Позвони маме, скажи, что я приеду, как закроюсь.
Говорить с ней совершенно не хотелось. Представляю, в каком она сейчас настроении, уставшая и издерганная после работы, бегающая по улицам, еще и дождь накрапывает. Стоит позвонить ей сейчас, и она сорвется на меня за то, что не видела звонки, за все косяки и за отца, потому что, наверное, только я ее и понимаю. Брату все равно, он особо не реагирует, сестра психует обычно не меньше мамы, остаюсь только я.
Оставшиеся сорок минут показались мне вечностью. Нервы словно пружинку завели, и я за сорок минут перемыла все столы и даже полы, оттерла до блеска несколько стаканов, и как только стрелка показала ровно восемь, провернула ключ в замке, испытывая слабое чувство вины, что уходить надо на десять минут позже, а не минута в минуту.
Сев за руль, я решилась позвонить маме.
– Где тебя черти носят?! – закричала она. – У меня уже телефон садится! Сколько я должна звонить?!
– Мам, я на работе была…
– На какой еще работе?! В очередной забегаловке?! Это не работа!
Слон поднял хобот вверх, хлопок, и снаряд вылетел из носа, летел, летел и прилетел прямо в душу, потом еще один и еще, много мелких и острых, падающих режущими осколками на лицо и шею. Мама кричала и плакала, перечисляла, где уже была и свои болячки, когда ее прервал кашель. Я вызвала ей такси и сказала, что дальше сама. Мама засопротивлялась, но искать папу с ней было еще хуже, чем одной. К тому же с нее на сегодня хватит…
БИ-2 держались за воздух и острые звезды, а я просто за воздух, который заполнял меня изнутри и распирал внутренности, которые бежали трещинами, хотелось, чтобы он надул меня как шарик, а потом я бы лопнула и разлетелась на миллионы больше не чувствующих не связанных друг с другом осколков.
Темные улицы освещали рыжие фонари, отражаясь в лужах-зеркалах. Я каталась по пустеющему городу, останавливаясь у знакомых подъездов, куда не хотелось заходить, но там его не было. Мама тарабанила эсэмэсками с отчетами, где отца нет и кому она дозвонилась. Не знаю, сколько бы я ездила, если бы у одного из подъездов не наткнулась на соседку.
– Отца ищешь? – Седая старуха с торчащими из-под платка, завязанного под затылком, волосами, остановилась возле меня, когда я садилась в машину.
– Да. Вы его видели?
– Видела. Че ж не увидеть-то? Ушли они в гаражи с Олегом.
– Какие еще гаражи? – не поняла я.
– Гараж Олег купил. Вот, видать, ушли обмывать.
– Черт… И где он?
– А мне откуда знать? – Старуха пожала острыми плечами. – Тут где-то поблизости, не будет же эта пьянь за своей машиной далеко бегать?
– Ну да…
Без особой надежды я покружила по ближайшему дорожному кооперативу и уже на самом выезде нашла пропажу. Распахнутые ворота, мангал, бутылки и голоса. В такие моменты всегда хотелось перенестись куда-нибудь на странички романов, где сильный, красивый и, конечно, богатый мужчина похищает красивую и беспомощную нимфу и увозит в свое королевство, но в моей реальности таким фантазиям не место. В моей реальности гаражи и запах перегара, а еще злость и стачивающая зубы ярость, без которой двухметровую тушу моего папы я бы не доволокла до своей машины. Пока ехала до мамы, кричала на него что-то про то, как мы испугались, как искали, что у меня дела, я не могу по всему городу колесить в его поисках, но сквозь собственный бессильный крик я услышала храп и умолкла. Жизнь она такая, без розовых фантиков с зелеными козявками вместо розовых соплей.
Позвонила маме и осчастливила ее, нашелся ведь…
– Я его не подниму.
– Пусть в машине спит. Проспится и утром сам поднимется.
– Каким еще утром? Мне домой надо!
– Домой?! А кто тебя дома ждет?! У тебя, там семья, что ли? – завелась мама по новой. – Купила где-то конуру и прячешься теперь в ней.
– Это не твое дело!
– А чье ж еще?! Кому ты, кроме меня, еще нужна?!
– Моё!
– Маша, я не буду спорить с тобой, – мама решила перейти в режим величественного благоразумия, как бы подчеркивая, кто тут умный человек. – Закрывай машину и иди домой, он проспится и придет.
– А если он мне машину заблюет? Он в стельку!
– Ничего страшного, помоешь.
Столько в этой интонации было нарочитого равнодушия. Будто мои трудности – не стоящие внимания мелочи. Хотелось ударить по рулю и заорать, но тогда бы я почувствовала себя не только ничтожеством, но и психопаткой, поэтому, сбросив вызов, я выпрыгнула из машины, обежала ее вокруг и открыла задние двери, где на встроенной самодельной кровати спал любимый папочка.
– Пап, вставай!
Равномерный храп был мне ответом, но я не намерена была сдаваться, потому что оставаться с мамой в одной квартире было смерти подобно, но… он был таким тяжелым, наверное только слепая ярость и отчаяние помогли мне выволочь его из машины и, забросив его руку себе на плечо, как-то доползти до подъезда, а там не иначе как чудом миновать парадную и добраться до лифта, игнорируя вибрирующий звонками телефон. Там уже, выбившись из сил, я его просто уронила и сама сползла по стене на пол, совершенно не представляя, где брать силы, чтобы выволочь его из лифта.
Лифт приехал слишком быстро, я не успела собраться с силами. Хотелось плакать, что-то тонкое и хрупкое внутри дрожало, но, стиснув челюсти, я поднялась на ноги и, вцепившись в папину куртку, попыталась его поднять, но ничего не вышло. Он словно стал тяжелее в десять раз. Ногти болели, запястья ныли, но поднять его не удавалось.
– Вставай, черт тебя раздери! – Чувство собственной слабости мутировало в ненависть к самой себе, в бессильную ярость, побежавшую по щекам идиотскими, бесполезными слезами.
Двери лифта закрылись, и он поехал вниз. К ярости добавился стыд. Кто-то вызвал лифт, и этот кто-то сейчас увидит меня всю красную и развалившегося на полу папу. Еще и забивающий рецепторы запах стоял на весь лифт. Попытка нажать отмену провалилась, двери лифта открылись, и не решившись войти, у самого порога замерла женщина, с недоумением и брезгливостью оглядевшая кабину.
Лакированные сапожки, блестящие и аккуратные, застыли, не решившись зайти в лифт. Бордовое пальто, хорошо облегающее стройную фигуру, и собранные в высокий хвост волосы. Сумочка, прическа, макияж, у кого-то сегодня, наверное, свидание. Девочка с картинки и я.
– Извините… – пробормотала я, желая провалиться в шахту лифта. Я представляла, что она сейчас видит. Рыжая растрепа в обтертых о грязные перила джинсах, толстовке и расстегнутой настежь разноцветной куртке, с копной медных торчащих во все стороны волос, красное лицо и мокрые щеки с разводами подтекшей туши, а еще мужика, больше напоминающего черную горку. Его грязную одежду и запах. – Я его сейчас довезу до восьмого этажа и отправлю лифт вам.
– Да не надо… по лестнице пробегусь.
Девушка ушла, а я, нажав нужный этаж, подхватила папу под руки и какими-то просто неимоверными усилиями выволокла его из лифта, он как раз начал к этому времени просыпаться и даже предпринял попытку подняться. Створки лифта разок прижали ему ноги и отпустили, но у двери квартиры он уже умудрился подняться на четвереньки, а потом и встать, правда равновесие удержать не удалось, и он повалился на меня, а я на стену коридора, где стоял велосипед соседей. Стесав руку об звездочку, я наконец более-менее достигла устойчивого положения, остановив падение, и в этот момент мама открыла дверь.
– Ну и зачем ты его на себе волокла? – "заботливо" спросила она, подхватывая отца под другую руку и помогая довести его до дивана в зале.
Как только с плеч свалилось не меньше ста двадцати килограммов, захотелось упасть следом, но ноги упрямо держали на весу.
– Мне надо домой, – процедила я, не желая разговаривать. Лицо горело, от злости сводило челюсти, а руки и ноги мелко подрагивали от усталости.
– Останься на ужин. Куда ты поедешь в ночь?
Мама пошла за мной следом, добрая и теплая, такая, какой умеет быть когда захочет. При взгляде в эти любящие глаза появлялся диссонанс одной реальности с другой. Словно два разных человека общались со мной в этот вечер, и оттого еще труднее отказать, потому что нельзя злом отвечать на добро, теперь-то ведь она добрая, а я вот не могу так быстро взять и переключиться. По щелчку.
– Мне надо домой.
– Где хоть дом-то твой? – Мама шла следом. – Или матери уже нельзя знать, где ее ребенок живет?
– Потом как-нибудь покажу. – Как-нибудь «никогда», подумала я, чувствуя и вину, и раздражение одновременно.
– Когда потом?
Я остановилась у двери, переживая очередную взрывную волну, сжимая в кулак поцарапанную руку, и, сжав дверную ручку пальцами, обернулась.
– Я больше не буду его искать! – процедила я сквозь зубы. – Если тебе нравится так развлекаться – сама занимайся!
– Он твой отец, – ответила мама, расставаясь с напускным добродушием.
– По твоей воле!
– Он твой отец! – повторила она.
– И что теперь?! Я больше не собираюсь волочь его пьяного на себе! Пусть валяется там, где упал! Никто его пить не заставляет. Если тебе нравится вся эта…
– Ты собиралась ехать домой. Не трать слова, – оборвала мою речь мама.
– Ты для меня не пожалела слов, когда звонила мне!
– Потому что я испугалась за него!
– Ничего бы с ним не случилось, отоспался бы в гараже и пришел!
Бумажные фантики слов как дешевые хлопушки взрывались и осыпались мишурой. Никакого толку от них, только обиды и словесные махинации с сетями из манипуляций и взаимных обвинений. Между мной и мамой всегда коротило сильнее, чем между остальными членами семьи. Не знаю почему так. Возможно, действительно стоит взять деньги и уехать как можно дальше.