Амилия Ли – Под куполом цирка (страница 13)
– Эдди… – прошептала она одними губами, не произнося слов.
В этом объятии не было просьбы. Была надежда. И попытка унять бурю в его груди. Эд вздрогнул, дёрнулся, хотел оттолкнуть, но… что-то в её прикосновении было знакомо. Как плед в дождливый день. Как свет в конце длинного, страшного коридора. Он всё же вырвался, но не резко. Отошёл. Вздохнул. Плечи опустились.
– Ладно, – выдохнул он. – Только не говори потом, что я тебя не предупреждал.
Он взял фонарь. Сжал в руке, как оружие. Теперь он был светом. Мия улыбнулась едва заметно и тут же снова стала сосредоточенной. Она подняла голову. Пошла вдоль стены. Вглядывалась. Рамка за рамкой. Фотография за фотографией. Это было испытание. Игра. Но настоящая. Мартин молча следовал за ними. Он не стоял в стороне. Он искал. Медленно, внимательно. Вглядывался в пыль, в щели, в края рамок, будто надеясь, что одна из них заговорит. Подскажет. Напомнит. В этом мраке они втроём были как единый механизм.
– Как ты вообще думаешь, чья это дверь? – Ди остановилась, глядя по сторонам.
– Они всё время меняются, – Адам пожал плечами, нахмурился. – Я не всегда запоминаю, даже за столько лет. Странно вообще, что тут пусто. Мы ведь ещё никого не встретили.
Он огляделся, зрачки чуть расширились.
– Как будто у этой двери нет хозяина. И именно это меня и пугает… – голос его стал тише. – Я даже не помню такой комнаты. Этот лабиринт, он должен ли он тут быть вообще?
– Ну, я не в курсе, – сдержанно ответила Ди. – Я по шатру не гуляю. Это вроде как твоя роль – быть проводником.
– Подожди… – он всмотрелся в неё. – Ты впервые покинула гримёрку?
– А что, удивлён? – Ди прищурилась. – Ты сам не особо хотел, чтобы я шла с вами. У меня и причин не было раньше выходить.
– А теперь, значит, появилась?
– Ещё какая, – усмехнулась она, но глаза её оставались настороженными. – Но озвучивать я её пока не собираюсь. Так что, это не твоё дело.
– Вот оно как… – Адам отступил на шаг, будто что-то понял.
Мужчина приостановился и задумался, девушка продолжила идти, не сбавляя темп, она не заметила, как он встал на месте смотря ей в след. Мысли окружили его, но мгновенно отпустили, как только он переключился. Они снова потерялись, снова ходили кругами, снова возвращались, как будто сама комната не желала их привести в нужное место, лишь испытывала терпение. Следующий поворот лабиринта вёл вниз по пологому спуску. Поролон под ногами стал тяжелее, будто напитался влагой. Стены теряли цвет, обивка висела клочьями, будто кто-то бесконечно дёргал её, искал выход. Свет тускнел. Где-то высоко что-то жужжало, над головой висели пластиковые цветные шары, безрадостные, пыльные. В углу, под выцветшим баннером с детскими рисунками, лежал ботинок. Простой. Большой. Поношенный. Тёмно-коричневый, с тяжёлой подошвой, засаленными шнурками. Слегка перекошенный, как будто его владелец прихрамывал. На носке вмятина, на боку тёмное пятно. Он выглядел неправильно. Слишком взрослым для детского лабиринта. Слишком реальным. Адам остановился. Его взгляд задержался на нём дольше, чем следовало. Он даже не наклонился, только стоял, будто ботинок мог в любой момент пошевелиться. Шаги Ди стихли за спиной. Вокруг было тихо. Слишком. Даже воздух стоял, как в пустой комнате, давно забытой. Никаких подсказок. Никаких надписей. Только ботинок. Брошенный. И всё же в его виде было что-то неуловимо знакомое. Ощущение, будто ты видел его мельком в коридоре, на лестнице, за занавесом. Много лет назад. Или во сне. Адам почувствовал, как кожа на шее покрывается мурашками. Не страх. Не воспоминание. Ощущение, что этот предмет не должен быть здесь. Но он был. И теперь они тоже здесь. Ткань на стене чуть колыхнулась. За ней узкий проход, которого раньше не было. Адам пошёл вперёд, не оглядываясь. Ди последовала молча. Ботинок остался позади. Они снова свернули. Здесь стены были выкрашены в грязновато-розовый, тусклый, словно залитый старым ламповым светом. Под ногами хрустела крошка пластика, мелкие детали конструктора или рассыпанные бусины. Впереди высилась старая трубчатая горка, облезлая, с заклеенными трещинами. Когда-то яркая, теперь выцветшая до цвета пыльной кожи. Округлая пасть горки была тёмной, втягивающей, как вход в глотку спящего зверя. Ди шла чуть впереди и вдруг остановилась. На полу, почти ровно по центру, лежала чайная ложка. Металлическая. Немного погнутая. С тонкой ручкой, чуть изогнутой. Казалось, она была вымыта, но по краю всё ещё оставалась тень старой ржавчины. Она блестела в свете единственной лампочки, как крошечная реликвия, оставленная нарочно. Ди наклонилась. На черенке была надпись. Выцарапанная, не выбитая, будто ногтем или ножом. Буквы расползлись, будто их выводили в спешке или с трудом. Можно было различить пару символов, что-то похожее на "Ма…", или "Ми…", но остальное стёрлось или было смазано. Ди подержала ложку на ладони. Тяжёлая, неожиданно холодная, как будто только что побывала в чьём-то рту. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ложка лежала так, словно её положили специально, не уронили, не забыли. Она указывала прямо в зев трубчатой горки. Ди выпрямилась, всё ещё сжимая ложку, и медленно посмотрела на Адама. Он не говорил ни слова, но его лицо чуть изменилось. Лишь дрожь века, сжатая челюсть. Он тоже что-то узнал, хотя ещё не понял, что. Ди подошла к устью горки. Нагнулась, заглянула внутрь. Там было темно. Слишком. Ложка в её руке вдруг показалась тише любого шороха. Как будто сама горка слушала. Скатившись вниз, они не сразу поняли, что спустились. Падение закончилось мягко, почти нереально. Не было удара, не было конца. Просто, вдруг, они стояли. Комната. Тихая. Слишком тихая. Свет тусклый, как сквозь мокрое стекло. Стены будто в дымке, простые, облезлые, но без чёткого рисунка. Всё вокруг казалось знакомым. Пол – затёртый ковёр с неразличимым узором. Воздух густой, пахнущий чем-то кисловатым, бытовым – запаренным бельём, детским кремом, старым пластиком.
– Где это мы? – спросил Адам, но голос его будто не дошёл до ушей Ди.
Она шагнула вперёд, медленно, оглядываясь. Всё было почти нормальным. Почти уютным. Почти домашним. Но изнутри шло ощущение чуждости. Пластиковая ложка валялась под столом. Рядом потрёпанный альбом с детскими рисунками. Они были выцветшие, как после стирки. Все с одинаковыми лицами: круги с двумя точками и широкой, как у клоуна, улыбкой. На стене – часы без стрелок. Адам пошёл к окну. Потянулся к шторе и замер. Окна не было. Только рисунок окна на стене. Кривой. Как детская попытка изобразить окно.
– Это… декорация? – выдохнул он.
Ди молчала. Практически детализированная кухня домика обвешана листами бумаги изображая жизнь, они осматривались внимательно: там плита с чайником, рядом с ним кастрюле, в кастрюле прогнившая еда, воняло на всю комнату. Тишина оборвалась. Комната будто устала ждать или отпустила. Ди первой заметила: стена впереди исчезла. Там, где была облупленная поверхность, теперь начинался узкий проход. Коридор длинный, с обоями в мелкий, блеклый цветочек. Она шагнула туда первой. Адам пошёл за ней, и с каждой новой стеной его будто пробивало: знакомо до боли. Где-то было. Нет, он здесь не жил, ему рассказывали про похожее место, кто-то с теплотой делился, вспоминал. Может, смеясь, может, шёпотом.
– Здесь был старый шкаф, – вдруг подумал он, глядя на угол, где и правда стояла темнеющая мебель.
Он не понимал, откуда это знает. Просто знал. Проход был жилым, еле живым. Пахло старым деревом, закипевшей кашей, пыльной шерстью. Воздух был тяжёлым, как в комнате, где давно никто не открывал окна. Тумбочка у стены. На ней вазочка с засохшими цветами. И один деревянный тапок с детской наклейкой сбоку. Ди смотрела на него, но не трогала. Мимо них прошла волна тепла, не от печки, а как от дыхания. Старого, уставшего, большого. С каждым шагом его сердце стучало тише, но напряжённее. Словно он шёл вглубь чьего-то сна. Или памяти, рассказанной когда-то вскользь. Они вошли в комнату, похожую на гостиную. На столе, посреди скатерти, лежал старый дневник, обычная школьная тетрадь, в серой обложке, угол которой был заляпан и подмят. Адам подошёл, не думая, как будто руки сами знали, что делать. Он открыл тетрадь. Страницы пахли пылью, чем-то сладким и старым, почти как молочные подушечки. Почерк был крупный, с нажимом, буквы разной высоты, некоторые нарисованы с особым усердием. Он перелистнул к последней записи. Страница была немного помятая, словно её долго держали в руке. Там было написано:
Адам прочёл. Медленно. Потом снова. Тепло от этих слов не согревало – оно прожигало. Потому что было слишком настоящим. Потому что где-то в глубине он понял – это было про него. И это было давно. Он аккуратно закрыл тетрадь и положил обратно. В комнате стало почти глухо. А над старым креслом, под которым скрипели пружины, покачивался одинокий шарик. Надутый давно. Бледно-синий. С кривым, еле заметным смайликом. Они долго молчали. Комната будто замерла с ними, только шарик в углу продолжал качаться, будто от лёгкого сквозняка, которого не было. Ди подошла к креслу. Провела пальцами по его подлокотнику. Ткань под её рукой была вытерта, потемневшая от времени и рук. Там часто сидели. Ждали. Адам обернулся, не удивился. Они вышли обратно в коридор. Всё оставалось тем же: обои в цветочек, ковровая дорожка с проплешинами, запах старого дома. Старый дом дышал. Тихо, размеренно. Казалось, даже воздух в нём стал гуще, как будто кто-то смотрел, не мигая. Ди стояла у фальшивого окна. Штора легонько колыхалась, реагируя на чьё-то дыхание в комнате. Она не смотрела на Адама. Не сразу. Он уже сидел на том кресле, немного согнувшись, руки на коленях, пальцы сжаты в замок. Плечи опущены, взгляд устремлён в никуда. Сцены исчезли. Тени растаяли. Но что-то осталось. То, что нельзя было выкинуть. Ди сделала шаг ближе, но не сказала ни слова. Просто стояла рядом. Он повернул голову, медленно, будто с усилием. Посмотрел на неё и это был взгляд не того Адама, которого она знала. Не фокусника, а просто человека. Ди ничего не спросила, выражение её лица, сжатые губы, взгляд в пол, было тише любого диалога. Они были в доме, построенном из чужой боли, в воспоминании, которое не должно было всплыть. И теперь должны были уйти. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Уже не в прошлом. В настоящем. Дом начинал меняться. Переходить. Впускать их дальше. Или глубже. Адам обернулся ещё раз, будто что-то хотел сказать пустому пространству, тихо, почти не слышно, выдохнул: