Ами Ли – Карминная метка (страница 2)

Портленд никогда не радовал меня солнечной погодой. Угрюмость, сырость, дожди и затянутое туманной пеленой небо полностью соответствовали тому миру, в котором я живу.

Мы всегда были «другими», словно находились под куполом, защищенным от обычной жизни.

Пока девочки в свои тринадцать лет получали на день рождения новый набор косметики, я хоронила собственную мать. Когда другие в пятнадцать лет сбегали на тусовки втайне от родителей, я осваивала новый вид холодного оружия.

Можно ли меня жалеть?

Да, конечно.

Нужна ли мне ваша чертова жалость?

Нет, никогда.

Я выросла в мире, где нет места никчемному сочувствию; где каждый угол пропитан кровью, а крики врагов слышны из подвалов.

– Ты опять ничего не ешь, – Марко двигает тарелку с салатом ко мне.

Морщусь. Аппетита нет. Желания продолжать этот день после «прекрасных» утренних новостей также нет.

– До сих пор не понимаю, – поковырявшись вилкой в салате, отодвигаю тарелку, перехватывая его взгляд. – Как ты можешь с таким спокойствием сидеть и завтракать? Эти ублюдки в очередной раз обстреляли нашу базу. Погибли люди. Несколько поставок оружия, которые мы должны были отправить на днях, взорвались к чертовой матери. Полиция сообщает о трех новых пропажах за сутки! За сутки, Марко, мать твою! А мы ничего не делаем. Черт возьми, Риккардо скоро перестреляет всех наших людей. Хочешь потерять влияние? Да ты на финишной прямой!

Резко встаю из-за стола, пока кровь закипает изнутри с новой силой. Что, черт возьми, с ним происходит? Почему мы не даем ответный удар?

– А ты знаешь, чем все это грозит?

Провожу большим пальцем по шее, делая невидимый надрез. Едва заметно ухмыляюсь и склоняю голову, глядя Марко в глаза.

– Смерть появится из ниоткуда, когда ты ее не будешь ждать. И все, Марко. Тебя убьют сразу, а меня, может быть, оставят в живых. Но ты же сам прекрасно понимаешь, в качестве кого. Нравится такой расклад?

– Приди в себя, Айра. Ты перегибаешь палку. Образумься и пойми, с кем ты разговариваешь.

Марко хмурится, поднимаясь из-за стола. Я же делаю шаг назад, вздергивая подбородок.

Мне нечего ему больше сказать.

Всю неделю он молчит, ничего не предпринимает, словно ведет все к открытой войне.

Ненавижу неизвестность. Ненавижу безответственность. Особенно когда в твоем подчинении сотни людей, жизни которых зависят от решения одного человека.

– Я жду тебя в кабинете через тридцать минут. Нам есть что обсудить. Выход из этой ситуации тоже есть, и ты его знаешь.

Проглотив ком в горле, присаживаюсь обратно. Запускаю пальцы в волосы и утыкаюсь взглядом в панорамное окно.

Конец августа. В этом году он выдался особенно дождливым. Возможно, это в честь годовщины смерти моих родителей? Через пять дней будет ровно десять лет, как их нет. Двадцать девятого августа две тысячи тринадцатого года они погибли в очередной перестрелке с кланом «Кассатори».

Ужасно, не правда ли? Мне всего двадцать три, а я уже сирота десять лет.

Прокрутив на пальце кольцо с аквамарином, доставшееся от матери, делаю глубокий вдох и прикрываю глаза.

В нашем мире рождение дочери редко становилось поводом для радости. Это была не трагедия, нет. Скорее, тихая, горькая досада, предчувствие упущенной выгоды и напрасных надежд. Мир, выстроенный мужчинами для мужчин, жаждал наследников – продолжателей имен, фамильных дел и клановых амбиций. Женщинам же в нем отводилась роль украшения гостиной. Хранительница очага, который сама она и не выбирала.

И, разумеется, обязанность ублажать мужа в постели. Это было такой же неотъемлемой частью брачного контракта, как и все остальное. Девственность, чистота – эти слова звучали как печать качества на товаре, который следовало выгодно обменять на политический альянс или финансовую поддержку.

Я с детства видела эти браки. Видела, как юных, испуганных девочек – почти детей – отдавали в руки уставшим от жизни мужчинам, чья кровь уже едва ли могла разгореться без помощи дорогих стимуляторов. Их судьба казалась мне медленной, изящной казнью в стенах золотых клеток.

Именно поэтому, когда на свет появилась я, родители испытали тяжелую, почти физическую боль. Они уже видели ту пропасть, на краю которой мне предстояло балансировать всю жизнь. Они оплакивали мою участь еще до того, как я сделала первый вздох.

Я не держу на них зла. К отцу всегда относилась с прохладной вежливостью, но мать… мать я любила всем сердцем, той безрассудной детской любовью, от которой сердце стучит чаще. Ее гибель оставила на моей душе адский шрам. Это вечная пустота, незаживающая рана, что ноет при каждом воспоминании, при каждом слове, которое я так и не успела сказать.

Моим воспитанием занялся Марко. Он стал тем, кто вырастил из меня нормального человека. Он вложил в меня качества, без которых можно лишь погибнуть: расчетливый ум, твердую руку и умение скрывать уязвимость за маской безразличия. Марко поднял меня с колен, когда мир рухнул, и показал, что женщина может не просто выживать в тени мужчины, а быть ему ровней по силе, по воле, по праву.

Но благодарность – опасное чувство. Оно так легко переходит в нечто большее, слепое и доверчивое. И нет, я не могу назвать Марко близким человеком. Любви к нему я не испытываю. Слишком хорошо вижу холодный расчет в его поступках.

Он сам научил меня чувствовать вкус власти, сам показал, как отстаивать свое право на гнев. А теперь, когда я обращаю против него его же уроки, он смотрит на меня с укором и попрекает за резкость. Иронично.

Поднимаюсь в свою комнату, закрываю дверь на замок и подхожу к шкафу напротив кровати. Достаю черные широкие брюки, белый лонгслив с открытыми плечами и переодеваюсь из домашней пижамы. Вьющиеся волосы собираю в высокий тугой хвост. Рыжая копна так и норовит вырваться из резинки, но я одерживаю над ней победу. Подвожу губы карандашом бордового оттенка и слегка подкрашиваю ресницы тушью.

Примерно представляю, какой разговор заведет Марко, ─ он несколько дней что-то невнятно мямлит, но так и не может сказать ничего адекватного, соскакивая с одной темы на другую. Делаю глубокий вдох и готовлюсь к сегодняшнему дню. Сомневаюсь, что на меня посыпятся хорошие новости.

Клан «Кармин» переживает свои худшие дни. Противостояние с одним из крупнейших кланов на востоке от нашего штата грозит войной.

Клан «Кассатори» славится торговлей людьми и похищениями средь бела дня уже более двадцати лет. Конфликт разгорелся, когда такие похищения стали появляться на нашей территории.

Если заглянуть глубже, видно: зародыш всего ужаса начался еще при наших предках. Мой отец не мог поделить с отцом Риккардо портовые территории. Долгие годы шла холодная война, но по возрасту никто не хотел начинать активное противостояние.

Но стоило вступить на пост Марко и Риккардо, конфликт приобрел новые обороты, ─ молодая, горячая кровь, жаждущая власти, признания и авторитета.

Придурки.

Беру карту со своими пометками и иду в кабинет Марко. Я знаю лишь об единственном возможном выходе. Нашей численности и территории недостаточно, чтобы противостоять Риккардо.

И я сама веду себя на верную погибель.

Кабинет Марко напоминает музей. Все в древесно-темных тонах. Большой стол для переговоров, пара мягких кресел в углу, куча документации и книг на стеллаже, тускловатая лампа с теплым оттенком. Но больше всего мне нравился стеллаж с коллекцией оружия: от пневматики до снайперских винтовок. Хоть я и тяготею к ножам и луку со стрелами, коллекция Марко впечатляет.

Захожу в кабинет и замираю на мгновение, замечая знакомую макушку чуть выше спинки кожаного кресла. Пальцы неосознанно сжимают бумагу сильнее обычного, в горле предательски пересыхает. Так и стою в дверном проеме, все еще поглядывая в сторону кресла. Не показалось ли мне?

Нервничаю, но беру себя в руки и прохожу к столу:

– Тревор, – едва слышно произношу, выдавливая из себя улыбку.

Честно? К нему лично у меня нет ни капли неприязни. Но одно лишь воспоминание о его брате вызывает во мне острое, физическое желание исчезнуть – раствориться в воздухе, стереться из реальности. Пять лет я его не видела, а кажется, будто время застыло: все те же светлые кудри, та же наглая, знакомая до боли ухмылка. Разве что у глаз прибавилось две-три новые морщинки. Рад ли он меня видеть?

Открытый конец наших последних встреч с Андресом плотно отпечатался на нашей с Тревором дружбе. В этом есть и моя вина в том числе.

Наверняка он меня ненавидит. Черт, я так виновата перед ним.

– Айра, – его улыбка становится шире, но до глаз не доходит. – Господи, как ты изменилась. Прямо красотка.

Чувствую, как его взгляд скользит по мне изучающе, оценивающе, но в итоге останавливается на моих глазах. Я не отвожу взгляд, позволяя ему смотреть, позволяя искать ответы на все те вопросы, что висят между нашими невысказанными словами.

Пусть ищет. Все, что он найдет – это холодная злоба и выжженная пустота. Ничего другого я ему предложить не могу.

– Андрес просил передать тебе привет, – улыбка Тревора кажется такой непринужденной, от этого слова впиваются в меня острее. – А я все спрашиваю, где же Айра? Почему ты так давно не приезжала к нам?

Из горла вырывается короткий, нервный смешок, прежде чем я успеваю его сдержать. Глаза непроизвольно округляются. Он что, серьезно? Неужели это какая-то изощренная шутка? Тревор не в курсе нашего конфликта? Неужели Андресу было настолько противно, что он не удосужился поделиться этим даже со своим братом?