Глупо гасить одну отраву другой.
Внизу вижу Андреса и Тревора. Обсуждают что-то. Скорее всего, главная тема их разговора – я.
Интересно, как он меня сейчас выставляет перед Тревором? Легкомысленной дурой, которая чуть все не запорола? Или просто неудачным элементом, который нужно отшлифовать?
Смотрю на него и ловлю себя на попытке разобраться в собственном клубке чувств. Злость? Безусловно. Он снова пытался управлять мной, как пешкой на доске, забыв, что перед ним живой человек, а не солдат. Но под этим слоем гнева копошится нечто иное, что я отчаянно пытаюсь задавить.
Нежность.
Она поднимается теплой волной, и я гашу ее с той же безжалостностью, с какой тушат окурок о бетон.
Понимаю, что он так поступает потому, что боится. Боится за меня. Боится потерять контроль. И это, наверное, даже мило… если бы не было так опасно. Потому что, если я позволю себе почувствовать эту нежность, то пропаду. Растворюсь в нем, а этого я допустить не могу. Проще сделать вид, что между нами никогда и ничего не было.
В груди поднимается ярость. Бессильная, обжигающая ярость на него, на себя, на эту ситуацию. На то, что я вообще оказалась втянута в его мир, в его игру, в его порядок.
Глядя на Андреса, внутри все переворачивается.
Он красивый. Дьявольски красив, даже когда хмурится и стирает кровь с рук. И именно это делает меня еще злее.
Как я могу быть такой слабой рядом с ним?
Знаю, о чем они говорят внизу: о том, что нарушила правила, что поддалась эмоциям, что поставила под угрозу операцию. И они правы.
Черт бы их подрал, они правы.
Но, почему-то, это не утешает. Ведь дело не только в правилах и операциях, а в том, что я позволила ему увидеть мою слабость. Позволила понять, что чувствую к нему. И теперь я в ловушке собственного отчаяния.
Там, на лавочке, он был таким другим. На секунду я даже поверила, что между нами может появиться что-то большее. Что, возможно, я вновь смогу довериться ему. И мысли об этом сводят меня с ума.
Твою мать, у меня не выходит побороть это. За надуманной мной ненавистью к нему до сих пор скрывается неподдельная, измученная, израненная любовь. Именно это слово вертится у меня в голове, как заезженная пластинка. Я люблю его. Люблю. Люблю. Люблю. И ненавижу себя за это.
Тушу сигарету с такой злостью, что окурок разлетается в клочья.
Пора заканчивать с этим цирком. Нужно взять себя в руки. И когда ловлю на себе его взгляд, ухожу прочь.
Врываясь в ванную, захлопываю дверь с такой силой, что полотенце, висящее на крючке, падает на пол. Смотрюсь в зеркало – и вижу там не себя, а какое-то жалкое подобие: глаза красные и опухшие от сдерживаемых слез, зрачки расширены, словно у загнанного зверька. Лицо бледное, будто полотно, на котором кто-то грубо набросал эскиз безумия. Губы пересохшие, как у мученика, жаждущего глотка воды. Я выгляжу как сумасшедшая. И, может быть, ею и становлюсь.
Внутри все кипит. Ярость, обида, разочарование, страх… Все это сливается в один ком, который поднимается из живота, сдавливает грудь, перекрывает дыхание. Он подступает к горлу, требует выхода, и я больше не могу его сдерживать.
Хватаю упавшее полотенце и прижимаюсь лицом к нему. Кричу. Кричу во всю глотку, пока не садится голос, пока связки не начинают болеть, как будто их режут ножом.
Крик хриплый, сорванный, больше похожий на предсмертный вопль. Он вырывается из меня, как проклятье, как исповедь, как мольба о помощи.
Бью кулаками по кафельной стене. Раз за разом, с остервенением, пока не начинают болеть руки, пока костяшки не стираются в кровь.
Хочу почувствовать физическую боль, чтобы заглушить душевную, но это не помогает. Боль в теле лишь усиливает ту, что в сердце грохочет, создавая адский симбиоз.
Но самое страшное – я не могу убежать от себя. От своих чувств. От своей любви к нему. Она сидит глубоко внутри, словно ядовитая заноза, и отравляет изнутри.
Падаю на пол, обхватываю голову руками и начинаю рыдать. Горько, отчаянно, безутешно. Выплакивая всю боль, которая накопилась во мне за годы. Ту, что так тщательно скрывала.
Слезы обжигают щеки. Дыхание сбивается, становится прерывистым, судорожным. Кажется, что легкие сейчас лопнут от недостатка кислорода.
Я шепчу его имя. Тихо, едва слышно. Будто молитву, словно проклятие.
Андрес… Андрес… Андрес…
Ненавижу его. Ненавижу себя. Ненавижу этот мир.
Сердце колотится, как бешеное, отбивая какой-то безумный ритм. Кажется, оно сейчас выпрыгнет из груди.
Пытаюсь сделать глубокий вдох, но выходит только короткий, поверхностный глоток. Словно кто-то навалился сверху, придавив грудную клетку.
Воздуха катастрофически не хватает. В голове начинают кружиться обрывки мыслей, воспоминания, образы.
Все смешивается.
Вспышки света, звуки взрывов, окровавленное лицо Колина, взгляд Андреса, полный злости.
Паника накрывает. Комната плывет. Стены сжимаются, пол уходит из-под ног. Подгибаю колени и сажусь на пол, чтобы не грохнуться.
Вдруг всплывает образ Андреса. Его лицо, голос, прикосновения. И это почему-то успокаивает. Закрываю глаза и представляю его рядом. Его сильные руки. Его голос: «дыши». Открываю глаза и смотрю на кран, откуда капает вода. Одна капля… Вторая … Третья…
Делаю глубокий вдох. Медленно выдыхаю. Еще раз. И еще.
Постепенно дыхание выравнивается. Сердцебиение замедляется. Комната перестает вращаться.
Я все еще напугана, но уже не так сильно.
Все еще больно, но выходит держать это под контролем.
Ничего не изменилось. Я все еще легко успокаиваюсь из-за него, даже если его нет рядом. И именно это бесит сильнее всего.
Хочу проснуться. Хочу, чтобы все это оказалось дурным сном. Хочу снова чувствовать себя свободной.
Но знаю, что это невозможно, что я уже изменилась, что он оставил свой след в моей душе, и теперь мне придется жить с этим.
И только эта мысль заставляет меня кричать еще громче.»
Сознание возвращается медленно, словно пробирается сквозь густой туман. Тело налито свинцом, каждый мускул ноет. Голова тяжелая, в висках стучит. Открываю глаза и вижу размытый потолок. Сколько я спала?
Тянусь к тумбочке, нащупывая телефон. Экран вспыхивает и режет глаза. Одиннадцать утра. Господи, я проспала пять часов, но по ощущениям – словно не спала вовсе.
На экране два пропущенных от «блок-поста» и одно сообщение от Тревора: «Ты в порядке?».
Поднимаюсь – и тут же замираю. На прикроватной тумбочке стоит букет белых тюльпанов. Их стебли перехвачены изящной зеленой тесьмой, завязанной в чересчур аккуратный бант.
Их аромат, нежный и ненавязчивый, тут же заполняет комнату. В груди сдавливает. Легкая грусть, смешанная с удивлением, пробирается под кожу, растекаясь по телу.
От кого они? Хотя зачем спрашиваю – и так понятно.
Но сейчас одних цветов мало. Слишком многое рухнуло, слишком многое оказалось сломаным между нами.
Подхожу к букету и осторожно касаюсь лепестков кончиками пальцев. Они нежные, бархатистые, словно живые, но холодные на ощупь. Белый цвет символизирует чистоту, невинность… Как иронично.
Ни одной записки.
– Трус.
Вспоминаю его слова, взгляд, гнев. Вспоминаю, как он кричал на меня и как пытался защитить.
Грусть внезапно сменяется горячей, едкой, обжигающей изнутри обидой. Обидой на саму себя. Потому что это я позволила себе слабость, опустила защиту – и он тут же ею воспользовался.
Отдергиваю руку и отворачиваюсь от букета. Не хочу принимать эти знаки внимания. Не хочу, чтобы он думал, что все можно исправить с помощью цветов.
Да какие, к черту, вообще цветы, когда между нами – выжженная земля?
В ванной я включаю воду, делая ее намеренно ледяной, и с силой провожу мокрыми ладонями по лицу, снова и снова. Холод обжигает кожу, заставляя взбодриться, прогнать прочь последние остатки сна.
Вытираюсь полотенцем, которое вчера отчаянно приняло на себя удар моей истерики.
Наношу слой тонального крема, чтобы скрыть темные круги под глазами. Тщательно растушевываю, чтобы не осталось ни единого следа. Затем наношу немного румян, чтобы придать лицу хоть какой-то цвет, и немного туши, чтобы сделать глаза более выразительными. На губы же ложится оттенок темной вишни.
Собираю волосы в высокий пучок, стягивая их как можно туже. Хочу выглядеть собранной и сосредоточенной. Никаких распущенных волос, никаких небрежных локонов.
Надеваю свои любимые черные джинсы, свободные на фигуре, и водолазку серого цвета с высоким воротником. Удобно и практично. Ничего лишнего, никаких ярких цветов и отвлекающих деталей. На ноги же натягиваю кроссовки. Проверяю карман – нож-складник на месте.
Пальцы уже сжимают дверную ручку, когда взгляд сам собой отскакивает к тумбочке. Эти белые тюльпаны, застывшие в изящной вазе, как невысказанное извинение, как вопрос, на который у меня нет ответа. Выбросить – кажется жестоким, оставить – словно согласиться на его молчаливые правила.
