Аметисса Грэсс – Элна и Море (страница 1)
Аметисса Грэсс
Элна и Море
Сказание о Морской Птице
В давние времена, когда не было в мире нашем ни людей, ни животных, ни суши, а было лишь единое холодное море, жила в нем Морская Птица. Море было холодным, сверху затянуто льдом, что без Светила не таял. А снег же был спрятан подо льдом, и в снеге этом спала долгим сном Морская Птица. Но вот, однажды, Светило нашло наш мир и осветило льды своими жаркими лучами. Растопленный лед стал горячей водой – нагрелось море, растаял снег, и проснулась от сна своего Птица Морская.
Махнула раз она своими крыльями, и вспенилось море, расплескалась вода так далеко, что чуть не потушила Светило. Второй раз махнула крыльями Птица, и разошлось море в две стороны. Голова Птицы достигала самих небес, так, что могла она смотреть в глаза Светилу, не поднимая головы. Крыльями своими могла она укрыть весь мир и всё море. Когда встала Птица лапами своими на дно, море оказалось ей по колено.
Любила Птица омывать в море Светило, чистила его перьями своими, но чувствовала тоску постоянную. Хотелось Птице общаться с себе подобными, любовь почувствовать и матерью стать, как когда-то Море стало её родителем.
Тогда взлетела Морская Птица до самого Неба, раскинула крылья свои великие, и рассыпались по воде её огромные синие перья. Перья превратились в землю, земля собралась в остров посреди Моря. Обняла Птица остров, согрела своим сердцем, и распустилась земля. Понравился остров Птице, осталась она на нём.
Но вот ушло Светило согревать другие места теплом своим, и осталась Птица одна на острове своём. Снесла тогда Птица сотню волшебных яиц и укрыла собой, согревая. Вылупились из яиц сотня птенцов: дев и мужей с головы по пояс человечьи, а ниже-птичьи. Вместо рук были, как и у Матери, крылья сильные.
–Кто ты, Матерь наша? – вопросили дети её. И ответила им Птица:
–Я – Стратим, Владычица Моря и Матерь ваша. Слушайте меня, и будете жить со мной вечно в счастье и радости.
Так стала жить Стратим со своими детьми. Но стало холоднее становиться, ведь некому было согревать мир. Увидела Стратим, что замерзают дети. Слабее они были, хоть и созданные по образу и подобию её. Вырвала тогда Птица сердце своё и повесила на Небо вместо Светила. Так появилось Солнце.
Так и жили на острове Стратим и дети её. Вместе с ней они ловили рыбу, учились создавать бури и новые земли. И стало части птенцов интересно – каково это, жить далеко от острова. Пришли трое детей к Стратим и попросили отпустить их. Разгневалась тогда Птица, оскорбилась. Не могла поверить она, что дети собственные уйти хотят. И оторвала крылья свободолюбивым детям. А вместо крыльев подарила руки.
Рыдали дети, не понимая, чем заслужили немилость такую. Рыдала с ними Стратим, видя боль детей своих. Из слез её в море появилась рыба. Тяжело детям жить на острове без крыльев. Пришли они вновь к Стратим:
–Отпусти нас, матушка! Отпусти нас, Владычица! Нет нам теперь места среди моря, не можем мы летать больше и по морю плыть.
Отказалась Мать Птица отпускать детей своих. Не хотела она вновь одной остаться, детьми своими дорожила. Но вот сумрак наступил, уснула Стратим, а вместе с ней уснуло и Море, и крылатые дети. Лишенные крыльев же не спали. Вырвав перья с ног и тел своих, собрали они огромный плот и уплыли на нём к дальним землям. Всю ночь плыли бескрылые дети, и лишь с рассветом достигли земли. Затащили плот на голую землю, и превратились перья в растения, зеленым ковром укрывшие.
Проснулась Стратим, пересчитала детей своих, но не увидела бескрылых. Закричала Птица от горя, испугалась. Взмахнула крыльями раз, и началась на Море буря. Взмахнула второй раз, и сокрушительные волны обрушились на все её владения. Там, где ломалась земля, возникли скалы. Вспорхнули с острова крылатые дети, а когда вернулись на него, остались от острова одни лишь скалы.
Зарыдала Стратим, оплакала ушедших детей. Но поклялась, что и теперь будет любить всех одинаково. Так на земле появились люди.
Война дохлой рыбы
«Когда Стратим вострепещется во втором часу после полуночи, тогда запоют все петухи по всей земле, осветится в те поры и вся земля»
старинное предсказание
Море поднималось над берегом пенящимися волнами и с ревом билось о каменный причал. Прилив обливал камни, делая их скользкими. В расщелинах оставались песок и тина. Последняя обвивала каждый камушек, словно сковывала в объятиях. Холодная вода набрасывалась на ноги моряков, торопящихся загрузить ящики и мешки прежде, чем с Восходящим Светилом корабли отправятся в дальнюю дорогу.
Далеко за морем поднималось голубоватое ещё солнце, и вода постепенно становилась светлее. На волнах играли светящиеся блики. За спинами моряков заскрипели ворота, на которые на ночь запирались приграничные стены. Створки оцарапали дорогу, загремели цепи, поднимая решетку. Со стен засвистели сторожевые, застучали деревянными щитами, обозначая начало нового дня. По мощенной дороге в сторону причала потянулись вереницей торговые телеги, запряженные бурыми ездовыми коровами.
Береговая крепость была возведена всего восемьдесят летен (лет) назад по приказу князя Асеня. Она охватывала весь морской край Бережного Царства, смотрящий на давно уже не враждебный Остар. Цитадель выдерживала зимние штормы, бьющиеся о стены волны и разрушительные крики стратим (Стратим (имеет и другое название – Страфиль) – первая в своем виде птица, от которой произошли все остальные. Обитает она над морем, а своим огромным крылом укрывает половину мира. С ней связывают самые ужасные стихийные бедствия.). БерЕжные были уверены – пока стоит крепость, даже самое страшное морское чудище не сможет попасть к мягкому “подбрюшью” Царства.
Через Врата ежедневно тянулись на корабли и с кораблей товары во всем их безумном разнообразии. В соседние царства везли оружие, лошадей, шерсть, мясо и зерно. Из Остары приплывали шелка, пряности и заморские фрукты.
Спуск к причалу от Врат был пологим, укатанным телегами и утоптанный коровьими копытами настолько, что даже пыль над ним почти не поднималась. Серо-желтая дорога плавно втекала в деревянные помостки пирса. Крепость возвышалась над берегом, и рассветное солнце расчерчивало каменную кладку оранжевыми всполохами.
Несмотря на раннее лето, воздух пах соленым холодком, тянущимся с воды на берег. Солнечные лучи скользили по волнам розовато-желтыми бликами и слепили глаза, стоило лишь посмотреть на море. Светило поднималось медленно, неохотно.
Торговцы переругивались, таскали тюки на корабли и шаткие лодочки. Мальчишки-прислужники носились от кораблей к телегам и обратно. Кто-то пытался втащить на борт упирающуюся, протестующе мычащую корову. Та качала головой, пытаясь сбросить с шеи веревку, и упорно шагала назад. Мосток опасно пошатывался. Коровий хвост бешено крутился, изображая мельницу в ветреный день. Под ногами крутились собаки. Моряки флегматично отпихивали их ногами.
Петар переступил с ноги на ногу, постучал трубкой о стену, вытряхивая еще тлеющие сушенки (курительный сбор из душицы, зверобоя и мяты). Похлопал по карманам, выудил из нижнего льняной мешочек с сушенкой. Придирчиво понюхал, поворошил пальцем – сбор остался сухим несмотря на утреннюю влажность.
–Что, опять дым гоняешь? – проходящий мимо приятель стукнул кулаком Петара по плечу, да так, что тот чуть не свалился со Стен вниз. – Да не шугайся, слабачок!
–Угум-с, – Петар хмуро кивнул. Общаться с ребятами своего отряда он не любил, особенно с теми, кто нес дневной патруль – все они были выспавшиеся, отъевшиеся и до омерзения веселые. Действительно, не им же прозябать под ночным морским ветром и кутаться сильнее в форменный плащ, ничуть не защищавший ни от ветра, ни от холода остывших камней.
Товарищ похмыкал, покхекал, и Петар молча протянул ему мешочек.
–О, благосе, – стражник запустил руку за пазуху, вытащил свою трубку и принялся набивать ее сушенкой. Петар обреченно наблюдал за тем, как редеют его запасы. Эдак он до следующей смены не дотянет!
Чиркнуло огниво, затлели травы в трубке. Приятель затянулся, пыхнул дымом Петару в лицо:
–Слыхал, че три дня назад учудилось? – Петар не знал и знать откровенно не хотел. После ночной он хотел лишь одного – добраться до казарм, завалиться на свою койку и проспать до самого вечера. Желательно было, конечно, еще перехватить по пути у торговок козьего молока и чечевичную лепешку, но, чем дольше он стоял на стене, тем быстрее таяла его надежда купить хоть что-то. Лепешки, горячие, промазаные топленым жиром, расхватывали быстро.
–Ну так слыхал? – стражник не дождался, пофырчал и принялся рассказывать, то и дело прикладываясь к трубке. – Так слухай. Три дня тому назад одна остарская свинья упился медом в бражской корчме, да так, что наши его и тогось… побили малек. Ну он на улицу выскочил, оттуда на кряжник (деревянная круглая площадка посредине широкой улицы, что-то вроде сцены, сложенной из досок, уложенных на вкопанные в землю чурбаки) и как давай орать! Де мы все срамные невежды неверующие, и ждет нас после смерти не Сад Богини, а смрадная преисподняя.
–Ну и?
–Да тож ты? И правду не слыхал! Отож ты, в чугунке голову держал, что ли! От самой Бражи ж его тащили, крикуна этого. Наш народ обидчивый, его изловили, связали, в рыбьих потрохах искупали да и посадили на лодку. А та ж два вечеря назад сюда и приплыла. Вонял он смраднО, обгаженый весь ж, а всё туда же – кричит, ногами топает. Ну наши его развязали, да в воду и пустили. Пусть себе гребет в свою Остару! Нам ихние Сады не нужны, нас и Вырий (он же Ирий, восточнославянский мифологический рай) устраивает, хах.