Амели Чжао – Песнь серебра, пламя, подобное ночи (страница 44)
Мастер Шэнь поднесла окарину к губам и подула.
Ничего не произошло.
Старший мастер Школы Сжатых Кулаков в замешательстве склонил голову набок и сказал:
– Окарина, которая не играет.
Шэньай аккуратно завернула инструмент в красный шелковый платок и положила его обратно в шкатулку. Изнутри она достала послание, написанное на рисовой бумаге.
Долгое время после слов Шэньай по обе стороны завесы царила полная тишина.
– Записка от Мэйэр, – закончила женщина. – Должно быть, она спрятала карты внутри и отправила их нам на хранение в качестве последнего пристанища.
Кровь шумела в ушах Лань. Мэй – цветущая слива. Цветы, распускающиеся вопреки холоду зимы. В честь них была названа ее мама.
– В таком случае, – тихо сказал Старший мастер, – мы должны уважать последнюю волю Мэйэр: спрятать шкатулку. Никто не найдет ее, пока окарина не запоет. Если необходимо, мы поставим на карту собственные жизни, чтобы защитить ее. Это наследие Ордена. Кого бы ни выбрала окарина, этот человек получит ключ к Последнему царству… к миру.
Выражение лица Шэньай ужесточилось.
– Да, мастер.
Послышались глухие шаги; в комнату с паникой на лице ворвался человек, который был заметно моложе.
– Мастер, – выдохнул он, – захватчики взяли ворота деревни! Наши ученики пали.
Лицо Старшего мастера помрачнело, когда он взялся за рукоять своего меча.
– Собери оставшихся учеников, начните подготавливать Пограничную печать. Я скоро приду. Иди. – Когда ученик исчез, Старший мастер повернулся к Шэньай. – Я могу выиграть для тебя немного времени, в лучшем случае один перезвон. Успеешь выполнить последнее задание?
Даже несмотря на то, что ему грозила верная смерть, выражение лица Старшего мастера оставалось спокойным.
– Старший мастер. – Шэньай опустилась на колени. Откуда-то из-за круга ее духовного света доносились взрывы, становившиеся все громче. Отдаленные крики разорвали воздух. Одинокая слезинка скатилась по щеке женщины, но ее голос был тверд, когда она сказала: – Клянусь своей жизнью.
– Поставив царство выше собственной жизни, ожидай честь после смерти. – Старший мастер обнажил свой меч. – Мир твоей душе. Надеюсь, ты найдешь Путь домой.
Шэньай встала, прижимая шкатулку к груди. Повисла тяжелая тишина, когда она прошла в заднюю часть зала. Каждый ее вздох и шаг будоражили неуспокоенные души, что таились в комнате.
Мастер подняла руку, прикоснулась пальцем к стене, как если бы проводила кистью по бумаге, и начала рисовать. Лань удалось понять только несколько первых символов печати. Стоящий рядом с ней Цзэнь с напряженной сосредоточенностью отслеживал взглядом каждый штрих, будто высекая его в памяти.
Наконец, когда Шэньай описала медленный, плавный круг, Цзэнь хмыкнул и пробормотал:
– Последнее искусство.
А потом случилась невероятная вещь. Прямо на глазах Лань стена трансформировалась: там, где раньше был гладкий камень, появились выступы с дверными молотками. Через несколько мгновений полностью материализовались вторые двери. Вывеска над головой гласила: «Комната Запретных Грез».
Цзэнь с горящими от любопытства глазами отступил назад.
– Это традиция каждой школы – иметь зал, где практикуется самое священное искусство. Быть избранным Старшим мастером или мастером и иметь возможность войти в этот зал считается высшей честью.
– Зал Забытых Практик в нашей школе, – догадалась Лань, подумав о коротком разговоре с Чуэ в первый день занятий.
В воспоминании Шэньай двери распахнулись. Внутри находился стол, а на нем – единственный свиток, рядом с которым мастер Шэнь поставила шкатулку с окариной. Прежде чем закрыть засов, она бросила последний, долгий взгляд на шкатулку и послание – записку от матери Лань. Щелчок отозвался эхом.
После этого Шэньай отступила, взмахнула рукой, и стена снова начала смыкаться.
– Нет! – Лань рванулась вперед, но Цзэнь поймал ее за руку и потянул назад. – Комната вот-вот закроется…
– Это всего лишь воспоминание, – прервал Цзэнь. – И я чувствую, что оно приближается к концу. Давай не будем прерывать послание, которое мастер Шэнь с таким трудом оставила для нас.
Сцена перед ними замерцала, как свеча, колеблемая ветром. Когда Лань моргнула, изображение сменилось. По комнате пронеслась бурная серая волна.
Двери были открыты, помещение заливал оранжевый свет огня. Возле входа лежали тела учеников. Откуда-то издалека донеслись крики чистого, неподдельного ужаса, вопли и рыдания, пронзающие сердце Лань.
В центре комнаты стояла мастер Шэнь. Казалось, она только что закончила печать. Та задрожала в воздухе, и прежде чем распасться, на несколько мгновений осветилась бледно-голубым. Все вокруг изменилось. Исчезли бамбуковые коврики, чернильницы, кисти и рисовая бумага. Без следа растаяли книжные шкафы со столетними томами, которые хранили в себе слова, стихи и истории целого народа. Комната была выметена подчистую, за исключением стола и стула из розового дерева, которые остались в центре.
Откуда-то поблизости донесся звук несущихся по коридору шагов. Металл стучал о деревянные полы старой западной пристройки. Воздух разрывали крики – раскатистые иностранные слова, слишком хорошо знакомые Лань.
Мастер Шэнь выступила вперед. В мерцающем свете камина она казалась воплощением грации и безмятежности, уже отлитых в позолоте времени. Свет отразился от кинжала в ее руке, когда она села в кресло.
– Дело сделано, – прошептала женщина в пространство, наполненное смертью, криками учеников, которых она учила, и мастеров, которые учили ее. – Поставив царство выше собственной жизни, ожидай честь после смерти. Не подведи нас, Гибель Богов. – Когда она закрыла глаза, на ее ресницах заблестели собравшиеся слезы. – Мир твоей душе. Надеюсь, ты найдешь Путь домой.
Острым и резким движением кинжал рассек горло женщины. Бледный свет померк, и призрак Шэньай исчез, оставив комнату такой же темной и неподвижной, какой ее обнаружили Лань и Цзэнь. В центре стояли стол и стул из розового дерева, пустые, покрытые налетом умиротворения, словно Шэньай проснулась совсем недавно.
– Это какая-то форма печати. – Ботинки Цзэня заскрипели по полу, когда он отошел от Лань, чтобы побродить по комнате, проводя рукой по стенам. – Я почувствовал ее, еще когда мы вошли, но никак не могу ее найти. – Последовала пауза. – Полагаю, она удерживается волей призраков, все еще привязанных к этому месту. Возможно, связана душами тех самых учеников, которые служили и умерли здесь.
Лань открыла рот, чтобы ответить. Однако какие бы слова она ни собиралась произнести, они вылетели из головы, когда комнату заполнил другой звук.
Всего лишь три маленькие ноты, а мир уже поставлен с ног на голову. Она знала эту песню. Эту самую мелодию играла ее мать в то утро, когда вторглись элантийцы.
И внезапно девушка поняла, что нужно сделать.
Лань перевела дыхание и напела.
Лань ответила. Какая-то неведомая сила сорвала ноты с ее губ.
И она пела. Ответы Лань, казалось, сработали как невидимый ключ, который отворил дверь. Полилась музыка, одинокая мелодия, разносящаяся по залу. Она пронзила Лань, затопила ее разум и вены, проникла в самую душу. Что-то внутри зашевелилось: древний призыв, который ощущался как возвращение домой.
Лань двинулась к источнику. Музыка тянула ее к стене, к тому самому месту, где двенадцать циклов назад Шэньай, стоящая на краю своей смерти, открыла дверь в Комнату Запретных Грез. Здесь кольцом свернулась печать. Когда Лань прикоснулась ладонью к гладкому камню, холод обжег ее пальцы.
Продолжая тихонько напевать, Лань потянулась к своей ци, и точный ключ всплыл в ее сознании, цельный, завершенный и сверкающий серебром. Лань начала наносить штрихи руками, которые направляла звучащая мелодия.
Дверь появилась перед ней точно так же, как когда-то перед мастером Шэнь. Лань поспешила распахнуть ее и шагнула внутрь.
Там стоял тот самый стол со свитком и лакированной деревянной шкатулкой. Девушка стряхнула толстый слой пыли, и перламутровый узор на крышке засиял своей белизной. Музыка стала громче.
Лань открыла шкатулку, и вот перед ней лежала окарина, чью глазурованную глиняную поверхность не задели ни течение времени, ни падение династий. Шкатулка защитила инструмент от пыли, так что бледная инкрустация лотоса сияла, как лунный свет, взятый в плен.
С комом в горле Лань потянулась и взяла инструмент.
– Окарина, которая не играет, – тихо повторил Цзэнь слова, которые в этой самой комнате, так много циклов назад произнес Старший мастер. – Что твоя мать хотела, чтобы ты с ней сделала?
Лань знала ответ. Окарина идеально легла в ее руку, будто была отлита в углублении ее ладони. Повинуясь неведомому инстинкту, девушка поднесла инструмент к губам.
Лань подула.
Прозвучала чистейшая нота, хрустальный подснежник на фоне затхлого воздуха комнаты.
Рядом с Лань раздался звук, напоминающий призрачный вздох. После чего печать, что все еще оставалась на комнате, разорвалась, как перерезанная струна. Когда комната задрожала от ци, Лань услышала крик Цзэня, почувствовала, как взрывается сеть энергий, которую Шэньай сплела вокруг них, – та самая печать, которую пытался найти Цзэнь.