Амели Чжао – Горящая черная звезда, пепел, подобный снегу (страница 50)
– Мои мечи в твоем распоряжении, – объявила Эланжуя, отделившись от выходцев из Шаклахиры. В лунном свете блеснули острые как бритва металлические кончики ее вееров. – Пришло время исправить то, что в своем дворце-тюрьме сделал с нами ХунИ.
Позади со стороны бывших шаклахирских придворных послышался ропот одобрения.
– Ланьмэй, – сказал Шаньцзюнь и заключил ее в объятия. – Я всегда буду рядом, чтобы тебя исцелить. Заранее прошу прощения за каждую чашку супа с грибами-гусеницами, которую я тебе скормлю.
Лань крепко обняла его и прошептала:
– Спасибо, Шаньцзюнь.
Когда она отодвинулась, то заметила, что Тай смотрит на нее с непонятным выражением лица. Под растрепанными волосами виднелись его блестящие глаза.
– Чо Тай, – неожиданно выдал он. – Можешь звать меня Чо Тай.
Возможно, любому смотрящему на них такое прощание показалось бы странным, но Лань поняла таившийся в нем смысл. «Тай» было односложной элантийской версией его имени, и он, поймав ее на том, что она подслушивала его и Шаньцзюня в школьной библиотеке, приказал обращаться к нему только так. С тех пор он упорно отказывался позволять ей называть его настоящим, хинским именем.
Наклонив голову набок, Лань одарила Заклинателя Духов улыбкой.
– С превеликой честью, – и с этими словами она развернулась и направилась прочь. Позади себя она слышала, как ученики и практики из Шаклахиры пришли в движение: зазвенели длинные мечи, палаши и колчаны. Она слышала нежное бормотание Тауб, когда та уводила самых маленьких учеников в гостевые покои во внутреннем дворе.
– Сун Лянь!
Лань обернулась через плечо. Широкими шагами к ней направлялась Дилая, удаляющаяся от учеников и света фонарей. Она остановилась в тени сломанной ивы, ветви которой разделяли ее лицо на черное и белое, и Лань показалось, что в разрезе серого, словно гроза, глаза, в алых губах и волевом подбородке девушки она увидела призрак ее матери, Улары.
Несколько мгновений Дилая стояла с разинутым ртом, пытаясь подобрать нужные слова. И все это время Лань задавалась вопросом, станет ли она свидетельницей чуда, будет ли Дилая мила с ней.
Матриарх клана Джошеновой Стали будто бы прочла ее мысли. Плотно сжав губы, она пристально посмотрела на Лань, а затем шумно выдохнула. Ее глаза вспыхнули.
– Моя мать научила меня, что исход войны нельзя предугадать, – сообщила она. – Но я обещаю, что мы еще встретимся. Если не в этой жизни, то в следующей. – Дилая помолчала. – И я все еще буду лучше тебя во всех искусствах практики, маленький лисий дух.
Лань почувствовала, как уголки ее губ поползли вверх. Улыбка. Она не могла припомнить, улыбалась ли когда-нибудь Дилае по-настоящему.
И все же, должна была иметься веская причина, по которой «прощай» на хинском не подразумевало расставания. «Цзайцзянь» означало «еще увидимся».
– Еще увидимся, Лошадиная морда, – сказала Лань.
Она прошла через ворота. Те же, через которые когда-то, давным-давно, в последний раз прошла ее мать. Лань провела рукой по оружию, что висело у нее на поясе: маленькому кинжалу, который рассекал пространство между звездами, и окарине, которая исполняла песни призраков.
Она вышла через огромные ярко-красные парадные двери, похлопала по потертым бронзовым дверным ручкам в виде львиных голов и закрыла за собой усадьбу. Лань посмотрела на место, где познала любовь и потерю, на место, ставшее началом истории, круг которой теперь замкнулся, снова приведя ее сюда. Начало и конец.
Она призвала силу Бога-Демона и создала портал в город ярких огней, шумных улиц и храмов с золотыми крышами, что тянулись до самых небес.
Сун Лянь шагнула сквозь печать Врат, чтобы отправиться на край света.
25
И когда под тяжестью инь, посланной Богом-Демоном,
Ксан Толюйжигин впал в безумие, родилось Последнее царство: золотая эра света и справедливости.
Тьма была побеждена; междоусобицы сменились миром.
Сальные свечи и палочки благовоний пришлось заменить трижды к тому времени, когда Цзэнь закончил рисовать печати для Всадников Смерти – по одному набору печатей призыва и по одному набору связующих печатей для каждого отдельного Всадника. С трудом переводя дыхание, Цзэнь прислонился спиной к стене. Его ци было похоже на опустевшую чернильницу: печати на каменном полу он чертил собственной кровью, которая являлась сильнейшим проводником энергии и самым надежным способом вложить в печать свою волю. Одежда и волосы Цзэня пропитались потом.
Комната, казалось, вращалась, а темнота и инь давили на него. Каждый раз, когда он моргал, время распределялось неравномерно: могло пройти либо полтора перезвона, либо сразу несколько. Перед ним лежала «Классика Богов и Демонов», но Цзэнь уже почерпнул из нее все, что мог, поэтому закрыл книгу и надежно спрятал ее обратно в мешочек.
Все еще дрожа, он потянулся к кувшину с водой.
Тот оказался пустым.
Эффект Семени Ясности уменьшался по мере того, как Цзэнь все больше и больше использовал силу Черной Черепахи. Теперь же он чувствовал, как ци Бога-Демона просачивается в его кровь и разум.
Печати на полу сверкнули в ожидании, когда их приведут в действие.
Время пришло.
Цзэнь, пошатываясь, встал. Он опустился на колени у ближайшей могилы одной из сорока четырех Всадников Смерти. Ее наружность была изображена на камне в виде высеченного портрета, облаченного в блестящие черные доспехи. Как и у других, ее глаза были открыты, так что у Цзэня возникло ощущение, что за ним наблюдают, и он оглядел комнату.
Цзэнь посмотрел на имя Всадника, выгравированное на мансорианском. Кер Саранеджин. Название родословной, за которым следовало личное имя – «Лунный цветок». Цзэнь вырос на историях о героях прошлого: о Ракуне, Солнечном лучнике, что сбил девять солнц, опаляющих землю, и тем самым спас человечество; о влюбленных Амуне и Ренги, которые разделили Вечное Небо и Великую Землю и вдохнули жизнь в этот мир. Но когда выжившие из его клана упоминали мансорианских Всадников Смерти, в их голосах слышались благоговение и страх. Черная Черепаха показала ему время, когда Всадники, сражаясь с другими кланами, спасли мансорианский. Но даже тогда их имена не стали частью истории, об их деяниях не сочиняли баллад и поэм… а все из-за того, кем они были и какой вид практики использовали.
Демонические практики, что свернули с Пути.
«
Цзэнь достал из мешочка четыре палочки благовоний. Он взмахнул фу, и их кончики вспыхнули, окрасив погребальную камеру в кроваво-красный цвет.
Поднеся палочки ко лбу, Цзэнь поклонился один, два, три раза.
– Да заберет мою душу Вечное Небо. Да поглотит мое тело Великая Земля.
То были фразы из мансорианского погребального обряда, которые он еще не забыл. Цзэнь вспомнил огромные костры выше его роста, языки пламени поднимались к небу, а тлеющие угли сливались со звездами. Чтобы должным образом почтить мансорианца после смерти, его нужно было сжечь: освободить душу из тюрьмы плоти и отправить ее в Вечное Небо, а затем отдать пепел бренного тела Великой Земле.
Быть похороненным в каменной могиле значило заковать в ловушку тело и душу.
Цзэнь выпрямился.
– Отправьтесь со мной в бой, – сказал он палате нежити, – и я клянусь почтить вас истинной смертью, отпустив в Вечное Небо и на Великую Землю, как это и должно было быть.
Цзэнь достал «Классику Богов и Демонов» и открыл ее. Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, он отдал свой разум и тело во власть Бога-Демона, притаившегося в тени.
Когда его ци, поддерживаемое силой Черной Черепахи, потекла с кончиков пальцев, неземной блеск пробежал по печатям на каменном полу.
Дым от благовоний заколыхался. Температура в комнате стремительно снижалась, иней, растекающийся по стенам, проникал в легкие Цзэня. Черное пламя с ревом пробудилось, охватив каждый каменный гроб. Печати на выгравированных изображениях, что украшали крышку каждой гробницы, начали светиться темно-красным, растекаясь по поверхности, как кровь и огонь. С шипением они разъедали камень до тех пор, пока от крышек не осталось и следа.
Инь пронеслась по залу хором криков, от которых Цзэнь едва не упал на колени. Он устоял, опершись на силу Бога-Демона, и теперь наблюдал, как трупы мансорианских демонических практиков пробуждались один за другим. Позади, очерченные красным светом их печатей, виднелись явно не принадлежащие им тени. Волк с длинными ногами и выступающими ребрами; ястреб с перьями, острыми, как ножи; лошадь с зубами, похожими на клыки; лиса с девятью хвостами. Некогда привязавшие их к себе с горящими глазами повернулись к Цзэню. На их бедрах висело оружие, а энергетические ядра кричали от переизбытка инь. Цзэнь чувствовал, что их души привязаны так же, как его была привязана к Черной Черепахе. До него доходила рябь их отравляющей ци. Каждый Всадник Смерти приравнивался, если не больше, к целой армии натренированных практиков.
Сорок Четыре замерли, ожидая его команду.
Цзэнь раскрыл левую ладонь. В центре, сморщенная, как покрытая шрамами плоть, светилась мансорианская печать: миниатюрная версия той, что он перерисовал из «Классики Богов и Демонов». Эта печать связывала волю Сорока Четырех с волей Цзэня и навсегда соединяла их демоническую ци с его ядром.